Дисграфия, дислексия, дискалькулия: как проявляется и что делать
Екатерина Мурашова – семейный психолог и писатель, который проводит лекции для родителей.
Мамам и папам, которые в своё время учились на отлично, порой сложно представить, что их ребенку может быть трудно освоить таблицу умножения. Однако подобные ситуации встречаются и не всегда они связаны с серьезными диагнозами. Психолог Екатерина Мурашова делится тем, что может происходить в сознании ученика, не справляющегося с учебной программой.
— Мурашова, переместись к Тарасову! — скомандовала учительница математики ближе к концу седьмого класса.
— С какой стати?! — огрызнулась я, проявляя типичное для подростка недовольство. Спорить с учителем было неуместно, но задавать вопросы позволялось, и это даже поощрялось (хоть и лицемерно): обязательно спрашивайте, если что-то непонятно.
— Вот поэтому! — возразила она. — Иди и садись.
Даже самые настоятелные из нас редко проявляли открытое сопротивление. Мы действовали способом тихого, но упорного противостояния. Каждый раз, приходя на урок, учительница видела меня на старом месте — у окна, рядом с подругой Светкой.
— Мурашова, пересаживайся! — тихо прорычала она.
Я демонстративно медленно собирала свои вещи в портфель и так же неспешно, шаг за шагом, направлялась к последней парте, где одиноко, склонив голову, сидел Сережа Тарасов.
Зачем Мурашову посадили с Тарасовым
Я не испытывала к Серёже никаких предвзятостей. Он был крупным, пухлым, спокойным двоечником, который не делал мне ничего плохого и, кажется, даже ни разу не завел со мной беседу. Появился он у нас, кажется, в четвертом или пятом классе, так как остался на второй год.
С кем же он общался? — задумалась я, в очередной раз оказавшись рядом с Серёжей и краем глаза разглядывая его крупные, почти взрослые пальцы с темными, зажатым краем ногтями.
Я не смогла вспомнить (Серёжа всегда оставался за пределами моего внимания) и решила, что, вероятно, он дружит с такими же безнадежными и тихими двоечниками (у нас также были активные двоечники-хулиганы, но это совсем другая категория): Кириллом (который уже приближался ко всемирно известному шестнадцатилетнему возрасту) и Игорем. С кем же еще можно было дружить?
После звонка, когда вся толпа вместе выбежала в коридор, учительница с раздражением приказала: «Мурашова, останься!»
«Теперь будет читать мне мораль», — подумала я. — «Пропала перемена».
— Мурашова, могу поговорить с тобой, как со взрослой? — спросила она. Этот ход был для неё беспроигрышным.
— Да, конечно, Марья Петровна, — ответила я.
— Мне и всей школе нужно, чтобы ты сидела с Тарасовым и помогала ему. Он совершенно не понимает математики и других предметов, и, по всей видимости, никогда не поймёт. Но нам нужно, чтобы он закончил школу с аттестатом за восьмой класс.
— Короче говоря, школе нужно от него быстро избавиться, а справку вы не получите?! — с недовольством размышляла я в ответ на её слова.
Марья Петровна тяжело вздохнула и попыталась успокоить себя.
— Тарасов уже старше вас и ваших одноклассников, его пребывание здесь не имеет смысла, переводить его в специальную школу поздно, чем раньше он выйдет в жизнь, тем больше шансов на успех у него будет. На экзаменах ему помогут, но нужно, чтобы он смог это понять и использовать.
— И все настолько ужасно? — настороженно спросила я.
— Ты умная, хотя и не самая приятная девочка, — признала математики. — Разбирайся сама.
Изучение новых вещей всегда привлекало меня с детства, но способность сопереживать была у меня явно снижена. Мои намерения заключались в том, чтобы стать ученым и раскрывать тайны мира.
— Да, — сказала я. — Я попробую разобраться.
А ты читать умеешь?
Спустя два дня я обнаружила, что Сережа не знает таблицы умножения. Это меня не сильно удивило. Я принесла в класс свой старый металлический пенал, на обратной стороне которого была изображена таблица умножения, и предложила Сереге пользоваться этим. Еще неделю мне понадобилось, чтобы понять, что он не осознает саму суть умножения. В тот момент мы изучали, похоже, разложение квадратных трехчленов.
Я предложила Серёже списывать все с меня, а сама продолжала наблюдать. Еще через неделю, ковыряя ногтем краску на парте, смотря в сторону и стараясь избегать эмоций в своем вопросе, я спросила:
— Сережа, ты вообще умеешь читать?
— Умею, конечно! Что за вопрос! — воскликнул Сережа. — В учебниках — там не понимаю, конечно, ничего, но в общем — да! Я даже журналы читаю! Вот Кирилл.
— Кирилл — почти не умеет читать, буквы знает, и простые слова вроде мама-папа распознает, а если сложные, то уже всё, только если догадаетесь.
Я посидела молча, обдумывая эту неожиданную информацию. Картина становилась поистине странной.
— Скажи, Сережа, на уроках, когда Марья Петровна что-то объясняет, ты что-то понимаешь?
— Да ты что! Совсем нет! — махнул он рукой. — Вообще ничего не улавливаю. Как будто мотор журчит, и всё.
— И давно это так? — услышав дрожь в своём голосе, спросила я.
— Да всегда так было. Ну, с третьего класса точно.
— И ты в школу ходишь каждый день восемь лет, сидишь на шести уроках за партой, и это… звук мотора?! Как ты с этим справляешься?!
— Да не парься! — с доброй улыбкой ответил Сережа. — Я давно привык. Сижу, думаю о чем-то другом, вспоминаю, как с папой на рыбалку ходили в детстве.
— Где сейчас твой папа?
— Умер, когда мне было десять. Выпил что-то не то и отравился.
Это была уже запредельная откровенность для нас в то время. Я испугалась и быстро вернула разговор к учебе.
— И ни одного учителя не понимаешь?
— Почему нет? На труде всё понимаю и могу делать. На рисовании или физкультуре — это вообще без проблем. Только мне это не интересно. А еще. помнишь, у нас в пятом классе была учительница ботаники? Не очень долго? Вот что она говорила, я всё понимал, даже сам удивлялся.
Я сложила голову на руки, лежащие на парте, и долго так сидела. Потом взглянула на своего соседа:
— Ну что ж, Сережа, давай хотя бы попробуем.
Как будто в голове работает мотор
В тот день моя мировосприятие сильно изменилось. Именно эти изменения я осознала через сорок лет, когда к мне на консультацию пришел четвероклассник Сережа и сказал:
— Учительница что-то говорит на уроке — бу-бу-бу! — я вроде слышу, но не понимаю. Как будто мотор в голове работает.
Я рассказала родителям о Серёже Тарасове. О десятках, сотнях, тысячах детей, которые все эти годы и прямо сейчас, таким образом, сидят в различных школах — от престижных гимназий до самых простых. О американском мальчике, который, не умея читать, сумел закончить колледж, стать учителем английского языка и 17 лет проработать в школе (затем он всё-таки научился читать и написал книгу о своих ужасных детских переживаниях и росте).
Родители и сам Сережа смотрели на меня с недоумением. Кажется, они никогда не пытались взглянуть на свою проблему с более широкой позиции.
— И что же, — осторожно спросила мать, — все эти дети. Они, по сути, больные? С нарушениями? Это что, врождённое? Я ведь читала об этом: дислексия, дисграфия, дискалькулия. Кто-то утверждает, это лечится, нужно принимать лекарства и проходить процедуры для мозга. Другие говорят, трудись много, а мы и так над этим работаем, он даже начал волосы выдергивать и на прошлой неделе сказал: зачем я вообще появился на свет!
А третьи — приходите в нашу удивительную школу, и за ваши деньги мы гарантируем индивидуальный подход к вашему ребенку. У нас есть знакомые с похожими проблемами; они пошли туда: работают только в этой школе, но толку чуть, там всего четыре человека в классе, и после каждого урока — тридцатиминутная игровая пауза, и кормят пять раз, и просто ничего не требуют, что сделано — то и хорошо, это такой гуманистический подход к обучению.
А четвёртые говорят: вот они такие, и ничем помочь невозможно. Может, просто оставить их в покое? Вот и ваши Кирилл с Серёжей как-то приспособились? И тот американский мальчик?
Что делать?
— Я не знаю, — честно ответила я. — Мне кажется, нет универсального метода. Похожие медицинские проблемы, как органическое повреждение мозга, конечно, следует выявлять и исключать. Если интеллект в норме, стоит исследовать дальше.
Иногда причина зарыта в методах обучения. Когда в российских церковно-приходских школах применяли буквенное обучение: аз-буки-веди, учились читать лишь шесть из десяти детей. С приходом звукового обучения ситуация с грамотой значительно улучшилась. Теперь есть дети, которые вообще не могут обучаться, например, по методике Петерсон. Меняем подход — успеваемость улучшается, если не великолепно, то вполне удовлетворительно.
В некоторых случаях это следствие чрезмерных амбиций родителей: наложили гуманитария в математическую школу, прошло два года, и он оказался загружен по всем основным предметам, накрыв голову руками и даже не пытается ничего исправить. Если его не толкать и не объяснить (ему и себе), что же произошло, то скорее всего, всё вернется к норме.
Самое важное, по моему мнению, — осознать этот момент: ребенок сидит на уроке с работающим мотором — бу-бу-бу! И это не единственный урок (каждый может иметь неудачи), и даже не один предмет.
Если вы заметили, что у ребенка есть проблемы, важно объяснить ему: мы понимаем, что происходит, и он не один в этом непростом пути. Вместе мы будем работать над решением и обязательно найдем выход. Вместо борьбы и закрытия глаз, давайте объединяться — вы согласны? Именно твое место в этом мире существует, и мы приложим все усилия, чтобы помочь тебе его найти и занять, а сейчас от тебя требуется сделать конкретный шаг.
Кстати, Сережа Тарасов из моего детства к концу восьмого класса уже уверенно отличал дополнение от подлежащего и мог решить задачу с двумя действиями. Остальные знания он обычно получал путем списывания с меня, но даже эти небольшие успехи помогли ему почувствовать, что он что-то понимает в школе, что положительно сказалось на его настроении и внешнем виде — он похудел, стал более бодрым, а его ногти наконец-то стали аккуратными.
Маленький Сережа с надеждой посмотрел на своих родителей. Мать встала из кресла, сделала шаг навстречу и нежно обняла сына.
Я мысленно передала привет Сережке из своего детства и пожелала ему удачи и хороших перспектив, где бы он ни находился сейчас.
