Я должна была зарегистрироваться через неделю после получения результатов теста, но, как обычно, меня «отправили» обратно. «Приходи через две-три недели», – именно такие слова я услышала. Я ожидала понимания и заботы, но, кажется, моему врачу было все равно, в положении ли я или страдаю от рака.
Первые три месяца беременности я страдала от ужасных головных болей и тошноты в транспорте. К счастью, далеко ездить не приходилось – работа расположена рядом. На УЗИ, которое я прошла на 22-й неделе, мне поставили диагноз маловодие и гемодинамические нарушения. На следующий день акушерка в консультации нашла, что мой живот выглядит странно, и матка была в тонусе (я тогда не знала, что это значит), поэтому меня направили на сохранение. Я еле дошла до дома: была в полном ужасе. Я очень испугалась – информации о беременности у меня тогда было очень мало.
В стационаре мне сказали, что я «завязла», но так как я уже оказалась в больнице, мне назначили наблюдение на две недели. Мне вводили капельницы, давали таблетки и проводили УЗИ. За это время я общалась с другими беременными, читала книги и журналы. Это время я провела как на курорте, только мужа не хватало. Однако он придумал хитрый план: привёз мне верхнюю одежду, и я каждый день незаметно уходила с ним гулять вокруг больницы.
Через десять дней после выписки я заболела ОРВИ. Меня снова положили в больницу, но на этот раз инфекционную. Персонал там был очень внимательным, вот только условия оставляли желать лучшего: антисептики не использовались, ремонт не проводился, а с пневмонией в одной палате со мной лежали больные. Я сбежала оттуда, как только почувствовала себя лучше.
До девятого месяца я чувствовала себя спокойно. Но в течение этого месяца меня мучили предвестники родов. Каждый вечер я испытывала болезненные ощущения в животе. Боли были периодическими, затихали примерно через два часа. Врач в консультации не комментировала это. Плюс ко всему, оказалось, что выбранный мной роддом закрывался на ремонт раньше, чем предупреждали. Остальные роддома были переполнены, девочки лежали в коридорах. На тот момент только вводились родовые сертификаты, и платные роды практически везде отменили; лишь в одном месте остались, но оно находилось далековато, и мы с мужем побоялись туда ехать.
Срок родов назначили на 30 июня, а роддом закрывался 3 июля. Врач из консультации выписала мне направление на досрочную госпитализацию, чтобы я точно успела рожать в этом роддоме.
28 июня я с чемоданами, мужем и мамой приехала «рожать». Мы сидели в очереди в приемном покое. Слышала, как за дверью медики ссорились: «Берем только тех, кто рожает». Я и так была в волнении, а тут тревога только усилилась. В итоге врач осмотрела мой живот и отправила в родовую. В этом роддоме нет предродовых, там у каждой роженицы своя палата с душем, мячами, но нет никакого родильного стола или кресла, только жесткая кровать. Но когда меня туда привели, все палаты были заняты, и мне предложили подождать в коридоре или идти в обсервацию. Я выбрала второе, потому что, честно говоря, не собиралась рожать, чувствовала, что это лишь «предвестники». Пока я сидела в коридоре, акушерки делились со мной смешными историями, и спустя полтора часа меня перевели в палату, где мне дали ночнушку. Через 40 минут пришла та же врач и, проверив меня, заявила: «Раскрытия нет, ты не рожашь!» Мне дали свечку Кетанал и сказали лежать. Я даже немного заснула, а потом пришла та же врач с заведующей, посмотрела меня и перевела в отделение патологии беременности.
Едва я попала в отделение патологии, как живот перестал болеть. Все девчонки, лежащие там, заметили эту особенность, хотя они все хотели как можно скорее родить.
Под утро 30 июня у меня отошла пробка, и мне показалось, что немного жидкости вылилось. Однако врач сказала, что это невозможно, так как шейка полностью закрыта, и выписала меня домой. В документах было написано: «Выписана в связи с закрытием роддома на ремонт. Рекомендована госпитализация». Это была пятница, настроение было ужасным, и рожать в другом месте мне совершенно не хотелось, а живот снова начал болеть. В 6 утра 1 июля начались схватки, но к обеду они ослабли, а к вечеру снова возобновились. Мама настояла на вызове «скорой». В 6 вечера меня снова привезли в тот же роддом. При осмотре в приемном покое у меня потекли воды, а давление увеличилось.
В родовой меня встретили как старую знакомую: смена была та же, только врач другой. Она пришла в шок от состояния моей шейки, сказала, что такого еще не встречала. Шейка почти не раскрывалась. Сделали прокол. С сильными схватками боли стали сильнее. Схватки были невыносимыми, а раскрытия не происходило. Начали стимулировать. Акушерка говорит: «Позови своих, пусть будет, кому пожалеть». От её слов я чуть не расплакалась, позвонила мужу. Мы уже обсуждали совместные роды, но он был против, а тут проявил желание быть со мной. Он приехал. Меня стимулировали, подключили к аппарату КТГ, схватки длились по 7-8 минут с интервалом меньше минуты, а раскрытия не было. Я уже почти ничего не понимала от боли, а муж держал меня за руку. Спина ужасно болела, а вставать было нельзя, ведь только в этом положении у ребенка были слышны сердечные тоны. Время шло, а шейка оставалась в том же состоянии. Тоны сердцебиения у ребенка ухудшились, и было решено делать кесарево. Я подписала согласие.
Первый час ночи, ребенок без вод, боли невыносимые, схватки идут с интервалом в несколько секунд. Положили меня на операционный стол, и я отключилась.
Когда я пришла в себя, осознала, что лежу одна в луже крови (извините за выражение). Что со мной произошло? Я родила? Или меня положили на стол и забыли? Сознание работало урывками, часто отключалась, но все же боролась со сном. В палате было темно, и я смогла нащупать живот. Его уже не было! Значит, я родила. А как же ребенок? Позвала медсестру. Как мне это удалось, до сих пор удивляюсь. Она пришла сонная и сообщила, что я родила, а больше ничего не знает. Я в шоке: что с моим ребенком? После наркоза зрение еще не восстановилось полностью – на руке нащупала бирку. Думаю: «Раз есть бирка, значит, ребенок жив.» На тумбочке увидела телефон, позвонила мужу. Он сказал, что я родила, ему принесли малышку, он даже сфотографировал её, и всё было в порядке. После его слов я уснула.
Мне принесли дочку для кормления в 8 утра. Это был самый счастливый момент в моей жизни. Я еще лежала голая после операции, медсестра распеленала девочку и положила её голенькой мне на живот, а я сразу дала ей грудь, она так жадно начала сосать! Затем я расписалась в документах о том, что ребенка положили на живот матери и приложили к груди в первые сутки, и её унесли. Я тут же уснула. Однако поспать сильно не дали: пришла педиатр и сказала, что у дочки кефалогематома. В 11 утра мне принесли малышку, и она осталась со мной до ночи.
У меня состояние было ужасное. Я чувствовала сильную слабость, живот очень болел, но старалась самостоятельно дойти до туалета и ухаживать за дочкой. Медсестра делала мне уколы и следила за тем, как я обращаюсь с малышкой. Я почти не могла стоять, а Кира часто описывала и обкакивалась. Я сама её мыла. На ночь ребенка унесли. В 6 утра принесли девочку на кормление. Но у Киры всё тельце покрылось сыпью, и она никак не хотела засыпать, всё сосала меня. Сказали, что сыпь зависит от того, что я ем. А я и не ела ничего, ведь после операции больше суток нельзя было. Дочка плакала, засыпала на минутку и тут же просыпалась, успокаивалась лишь у груди. Во второй день она поспала всего один раз часа три-четыре, а на ночь её снова унесли.
Утром меня перевели из реанимации в обычную палату, где я уже не расставалась с малышкой. Молоко пришло на третий день, Кира хорошо наелась и стала неплохо спать. Я только ужасно уставала – болела спина, шов, я не могла выпрямиться и безумно хотела спать.
На шестой день нас выписали, но не домой, а в больницу, в неврологическое отделение.
Я думала, что это связано с кефалогематомой, ведь слышала, что на 8-9 сутки делают прокол. Настроение было ужасным, представляла себе красивую выписку с цветами и видео, а мы уехали на «скорой помощи». Муж взглянул на дочку в приемном покое, и нас посадили в машину.
В больнице меня ждали множество неожиданностей. Дети лежали отдельно от матерей, а мамы находились в палате на десять человек. Состояние больницы было ужасным, ремонта не было уже давно, в материнской палате бегали мыши! В детском отделении кишели мухи, нам самим пришлось покупать ленты от мух. Мы могли приходить к детям только на кормление каждые три часа. Кормление в 12 ночи и в 6 утра, но молоко можно было оставлять заранее. Весь первый день я не могла сдержать слез. Как я потом заметила, все плачут в первый день.
Дочка плакала, ей давали соску, а меня пускали только на кормление. Молока было много, но сцеживать не получалось, едва научилась, а молокоотсосы (у меня их было три) оказались плохого качества, а на дорогой жалела денег. Через пару дней я успокоилась, думала, что ребенку сделают хорошее обследование. Обследование показало, что у ребенка сочетанное ишемически-геморрагическое поражение головного мозга, ВЖК II степени, натальная травма ШОП. Описать, что я чувствовала в тот момент, сложно… У дочки не вызывались рефлексы, хотя по шкале Апгар нам поставили 8/9.
В больнице ей ставили уколы, давали таблетки и проводили массаж. Это время стало для меня своего рода передышкой после кесарева и перед сложным периодом жизни с новорожденной на руках.
К моменту выписки через две недели Кира уже хорошо хватала меня за пальцы, рефлексы все появились, кроме шагового. Дочка стала даже более подвижной, рефлекторно переворачивалась на бок и постоянно шевелила ножками и ручками. Мы неплохо прибавили в весе во время пребывания в больнице. Родилась она весом 2930 г, а при выписке, на 21 день жизни, весила уже 3460 г.
P.S. Сейчас Кире уже 1 год и 7 месяцев.
Сотникова Татьяна, mormysh@rambler.ru.
Информация на сайте предназначена исключительно для справки и не может служить заменой консультацией врача для постановки диагноза и назначения лечения. При медицинских вопросах обязательно консультируйтесь с врачом.
