Каждый месяц в России фиксируется множество случаев смертельных исходов у детей из-за менингококковой инфекции. Эксперты в области медицины и представители пациентов уверены, что контроль за распространением менингита возможен лишь через внедрение плановой вакцинации, которая уже продемонстрировала успех в некоторых регионах страны. Также проведенный опрос показал, что 82,2% родителей детей младше 6 лет и будущих родителей поддерживают необходимость включения прививки от менингококковой инфекции в Национальный календарь профилактических прививок (НКПП).
Чем опасен менингит?
Согласно информации от Роспотребнадзора, в 2022 году наблюдалось двукратное увеличение случаев генерализованной формы менингококковой инфекции по сравнению с 2021 годом. За период с января по май 2023 года заболеваемость менингококковой инфекцией возросла на 16% по сравнению с аналогичным временем в 2022 году.
Менингококк остается основной причиной инфекционной смертности среди детей. Это единственная инфекция, способная унести жизнь ребенка всего за сутки, поэтому необходимо исключить возможность повторного всплеска этой болезни, поддающейся вакцинации.
Смертность в первые 24 часа при генерализованной форме менингококковой инфекции наблюдается более чем в 60% случаев. Это вызвано стремительным развитием как внутричерепных, так и внечерепных патологий, каждая из которых может привести к летальному исходу. Лечение острого момента инфекции и гнойного менингита требует наличия высокоспециализированного оборудования, дорогостоящих медикаментов и квалифицированного персонала. Применение современных терапевтических подходов позволяет снизить уровень смертности, однако, к сожалению, не устраняет риск инвалидизации. Последствия заболевания часто очень тяжёлые – как физические, так и неврологические и психологические.
Инфекция передаётся воздушно-капельным путём, в основном при кашле или чихании, а также при близком контакте. Ранние симптомы менингита не имеют специфического характера и напоминают проявления ОРВИ. Это обстоятельство зачастую приводит к ошибкам в диагнозе, особенно у младенцев и маленьких детей, не оставляя достаточно времени для адекватного лечения. Однако даже своевременное начало терапии не может гарантировать выживание или отсутствие инвалидности. Лучший способ уберечь ребенка от смертельного исхода или инвалидности – вакцинация.
Эти две трагические истории о родителях, которые потеряли своих детей от менингита, были озвучены на круглом столе Всероссийского союза пациентов 26 марта 2024 года.
История Яны Савченко
Здравствуйте, меня зовут Яна, я уже мама четверых детей, и это прекрасно. Но шесть лет назад наша жизнь изменилась в один миг. Мы находились в Санкт-Петербурге на зимних каникулах, все было хорошо до 6-го января: мы отдыхали, веселились, были на выставке собак. 7-го января мы собирались поехать обратно в Москву, моя мама попросила нас вернуться. Утром, в шесть часов, я заметила, что у дочки началась лихорадка. Она дрожала, и я поняла, что что-то не так. Я подняла температуру, но она показала 36, и, не понимая всего, просто решила, что она замёрзла, ведь она спит с открытым окном.
Закрыла окна, а затем у дочки началась рвота без каких-либо признаков болезни. Я увидела, что у нее поднимается температура, а у меня не было нужных медикаментов. Я пыталась сбить её температуру, раздражая точки на ногах. Дочка жаловалась, что хочет в Москву. Я вызвала такси, мы доехали до вокзала, где я купила Нурофен и градусник. Но температура всё равно была 39, что для неё в этом возрасте считалось нормой, так как обычно она всегда поднималась именно до таких значений при заболеваниях.
После того как я дала ей Нурофен, мы уснули. Проснувшись в час дня, она попросила воды, но отказалась от еды, что меня не насторожило, так как я беспечно считала, что просто не голодна. Но заметила, что она лежит в странной позе, как собака. Я не обратила внимания на покраснение вен вокруг глаз, приняв это за последствия высокой температуры.
После приема Нурофена, температура вновь повышалась, и ближе к трём часам она достигла 41. У меня началась паника. Я обратилась к проводникам, требуя водку, чтобы растирать ей тело. «Что случилось?», — спросили они, услышав, что у моей дочери 41°.
На остановке в Твери все начали нервничать, я хотела, чтобы мне помогли снизить её температуру. Однако командир поезда заявил, что не сможет продолжать путь из-за её состояния и предложил высадить нас. Врачи осмотрели её и поставили диагноз – ангина, сказав, что высокая температура указывает именно на это. Я настаивала, чтобы её проверили внимательнее, уверенная, что что-то не так. Врачи сказали, что если мы не сядем на следующий поезд в Москву, нас заберут туда фельдшера.
Слышали все, кто находился в купе, когда я спросила о шансах доехать до Москвы, и врач, сложив руки, ответила: «Это ангина». Если бы они взяли её на руки, возможно, степень её состояния стала бы очевидной. Ей вкололи смесь, а я подписала отказ от выхода. Она начала бредить и произнесла: «Мам, я спасена». Я опешила и поняла, что что-то серьёзное происходит. Я заметила неровные пятна на теле, которые сразу насторожили меня. В курс дела ввела и свою маму, она, бывшая медработник, узнала, что это может быть менингококк.
Хотя ни нас, ни мою дочку никто не встретил, и все вокруг начали паниковать, я при этом требовала скорую помощь и антибиотики. Врачи никак не реагировали, и только когда я заявила о её состоянии, они начали…
Скорая помощь незамедлительно прибыла и сразу начала действовать: меня попросили убрать и подмыть ребенка. Медики поставили два диагноза — гемофильная палочка и, вероятно, менингококковая инфекция. Они быстро отвезли нас в больницу на Соколиной горе, и там, просто сняв с дочери крест, стали её осматривать. Я, понимая, что это всего лишь формальность, пыталась объяснить, что она всегда носит этот крестик, и, что он для неё важен. Моя шестилетняя дочка вполне осознавала, кто такой Бог. Когда её спрашивали, как её зовут, она отвечала — Эвелина, а сколько ей лет — пять. Она всё это прекрасно понимала, но я не осознавала, что она медленно уходит от меня, и меня охватывал жуткий холод, как в каком-то турецком сериале.
Когда появился врач, он начал задавать вопросы о том, откуда мы приехали и что случилось. После анализа результатов он подтвердил, что у неё менингококковая инфекция. У меня были мокрые линзы от слёз, и я лишь умоляла, чтобы её спасли. Я понимала, что такое менингит только поверхностно; мы все знали о том, что нужно носить шапку, но это было совершенно другое. Я начала молиться, обращаться к своим знакомым — я работаю в театре, с особенными людьми, — и говорила: «Умоляю вас, молитесь». Времени не хватало, и мы с отцом пришли в храм, где я снова умоляла о помощи. Эвелина ушла в 23:30, но нам сообщили об этом только в 00:25. Врач вышел, предложил присесть, и, заметив, что все были готовы к худшему, сказал, что девочка умерла.
Я не понимала, как в XXI веке, при стольких достижениях медицины, мы можем терять детей. Моё состояние тогда сложно описать, это был просто ужас. Когда я спросила врача, что произошло, он сказал, что всё внутри «сгорело» — она страдала от самой тяжёлой формы болезни, которая начиналась с головы. Даже если бы мы обратились к врачам в 06:30 утра, всё равно шанс на спасение был бы минимальным — всего 2-3% из 200%.
После этого я начала выяснять, почему мы не получили вакцинацию, и поняла, что вакцины почти нет в наличии, только на платной основе. Почему я никогда не слышала об этом от педиатра, остаётся загадкой. Я говорила с медсестрой, с которой до сих пор общаюсь, и задавала ей вопросы: как вы могли упустить эту информацию и не предупредить родителей, что вакцина существует, хотя и на платной основе?
Эвелина ходила в детский сад, и, общаясь с другими родителями, я узнала, что только 1% из них знали о менингококковой инфекции и делали иммунизацию. Это же ужасно! У меня возникли вопросы и к своему отцу, который был врачом скорой помощи, как он не поинтересовался у меня, сделали ли моей дочери вакцинацию.
Я боролась за правду: мы написали обширный пост, потому что «Комсомольская правда» опубликовала неверные данные, утверждая, что нас эвакуировали из Твери на медмобиле в Москву. Мы решили отстоять своё имя и рассказать, что нам разрешили выдвинуться из Твери. Да, мы, может быть, необразованные родители, но если нет у тебя медицинского образования и необходимых знаний, ты просто не знаешь, что делать в подобных ситуациях.
После публикации с нами начали связываться различные СМИ, включая «Москва-24». Я записала видео с инфекционистом Анной Горбуновой, которое доступно на YouTube. Мы стремились распространить информацию о том, почему родители не знают о таких опасностях, как вакцины. В результате нашей борьбы Москва начала предлагать бесплатные вакцинации. По поводу других регионов молчу — там ситуация ещё более запутанная, и у меня много родственников, которые живут в разных городах России, и у них нет доступа к вакцинам.
Мы создали сообщество для родителей, потерявших детей в разном возрасте, среди которых примерно 15-20 человек потеряли детей от менингококковой инфекции. У всех одна и та же история — никто не знал о существовании вакцины, ни о «Менактре», ни о «Бексеро», которые делают за границей.
История Юлии Умаровой
Я — Юлия из Екатеринбурга. В 2019 году мы потеряли нашего первенца, долгожданного сына по имени Амир, которому на тот момент было год и 10 месяцев. Хотя с тех пор прошло три с половиной года, я до сих пор с трудом могу говорить об этом — боль остаётся.
Всё произошло в один день. Он ходил в детский сад, был здоровым и общительным ребёнком. Утром я отвела улыбающегося сына, а к ночи его жизнь завершилась. Как такое возможно? Это не укладывается в голове.
Всё началось с того, что я отвела его в сад. Вечером, как обычно, мы пришли забрать ребёнка. Окна в детском саду были большими, и я могла видеть его через стекло. Я заметила, что он сидит отдельно с покрасневшим лицом, как будто плачет. Когда мы зашли в группу, son не встал, как обычно, чтобы подбежать ко мне.
Я задала вопрос: «Что с ним происходит?». Няня сказала, что, вероятно, он не выспался. Я заметила, что он горячий и у него высокая температура. Мы забрали его содержимое домой, его температура была около 38,5, что обычно не вызывает паники. Однако, когда я переодевала его, заметила на животе два синих пятна, что насторожило меня. Я заподозрила, что, возможно, он где-то ударился.
Температура несла норму, и сначала я не волновалась. Но ближе к вечеру мне стало странно, что при нормальной температуре он кажется вялым и не играет. Я решила вызвать скорую помощь, чтобы подстраховаться. Врачи прибыли через два часа и провели обычный осмотр. Врач отметил признаки ангины.
Спрашивал, стоит ли ехать в больницу, но я доверилась врачу, который уверял, что ничего особенного нет. Так мы и не поехали. В 9 вечера он снова уснул, и вскоре я услышала его стоны. Вернувшись на кухню, я заметила, что он снова горячий.
В какой-то момент я ощутила страх, хотя не могла точно объяснить, почему. Ребёнок был с температурой и тихо постанывал. Я почувствовала, что мои руки и ноги стали холодными. Сразу позвонила мужу, который был на работе, и сказала ему: «Что-то не так, я не могу объяснить, но мне очень страшно.» Он ответил, что скоро вернётся.
Я повторно вызвала Скорую, мой голос уже выдавал панику. Я рассказала о температуре, холодных конечностях и спутанном состоянии. На тот момент я не могла сформулировать мысли, и даже губы у ребёнка были холодные.
В попытках помочь, я растирала его руки и ноги, но ощутила беспомощность и панику. Возможно, я даже была груба, лишь бы они быстрее приехали. Мне сказали: «Успокойтесь, выпейте валерьянки и ждите.» Наконец, на удивление, они прибыли достаточно быстро — за 20-30 минут, хотя это была не бригада Скорой помощи, а реанимационная команда, что показалось странным, ведь вроде как ничего серьёзного не происходило. Но на этот раз они были в составе трёх человек, и все действия стали напоминать туман. Несмотря на своё состояние, я старалась сохранять спокойствие, потому что наш папа больше паниковал.
Состояние ребёнка было тревожным, особенно из-за явных пятен. Я также вспомнила, что первой бригаде я акцентировала внимание на этих пятнах. Они посмотрели и согласились с моей версией, что это ушибы. Врачом оказалась не фельдшер, а педиатр, она смотрела на геморрагическую сыпь и подтвердила, что это ушиб, что я узнала позже.
Когда приехала вторая бригада, они сразу направили внимание на сыпь, не упоминая ни о температуре, ни о горле. Взяли фонарик и осматривали каждый сантиметр тела. В этот момент я почувствовала, что с ребёнком что-то не так — его вырвало.
Я насторожилась и начала думать, отравился ли он или может у него сотрясение. «У него всё домашнее, он хорошо питается, ничего не могло произойти», — говорила я, и врачи пока ничего не комментировали. Потом ему поставили капельницу, и он среагировал, случилась рвота. Мы с мужем быстро понесли его в ванну, чтобы подмыть.
Мы принесли его, он почти не реагировал. Врачи проверяли менингеальные симптомы, и я уже не помню, как он отреагировал. Ребёнка раздетого охватили одеялом, и мне сказали: «Заворачиваем в одеяло и едем». Никто не стал меня спрашивать, просто посмотрели на сыпь, поставили капельницу и сказали, что уезжаем.
Мы начали собираться, хотя я не очень помню, как всё прошло. Я захватила документы и бутылку воды для ребёнка, потому что считала, что он хочет пить. Мы спускались, и один из врачей, когда мы стояли у машины, сказал мне: «У него менингококковая инфекция.»
Слово «менингококковая» казалось мне знакомым, но о его последствиях я ничего не знала. Я думала, что менингит — это связано с болями в голове и простудами. Я старалась не паниковать, ведь не понимала, что это за инфекция. Мы уселись в машину, ребёнок продолжал лежать с капельницей, его глаза открывались и закрывались.
Я боялась, что его укачает, потому что он был очень уставшим и жаждал пить. Врачи сказали мне: «Только не ищите информацию в интернете, не читайте, мы, врачи, делаем самые худшие прогнозы.» Мы мчались на реанимационном автомобиле со звуковыми сигналами, и я чувствовала, что в организме происходит какая-то самозащита — такое ощущение у меня было, не зная, что представляет собой менингококковая инфекция.
Мы добрались до областной реанимации в Екатеринбурге. Я испытала шок, когда нам не открыли двери — охранник, казалось, спал. Мы долго не могли дозвониться до него или вызвать лифтера.
Ребёнок, завернутый в одеяло, время от времени открывал глаза. Я наблюдала за ним и не видела ничего больше. Последнее, что я запомнила — он прошептал мне «Мама», и отвернулся.
Когда мы уже ехали в лифте, его забрали и увезли, и в этот момент я почувствовала шок. Мой ребёнок до полутора лет не болел, я всегда была рядом с ним. Ко мне подбежал реаниматолог с ужасом в глазах: «Как вы довели ребёнка до такого состояния?» Я не понимала, что происходит и что значит «спасать жизнь».
Пока я заполняла документы, мой муж ждал меня снаружи. Я рассказала ему о случившемся, сказать было сложно, я всё ещё находилась в состоянии шока.
Заполнив бумаги, мы отправились домой. Нам посоветовали не звонить до утра — ничего не изменится. Мы сидели в тишине, не включая свет, минуту за минутой.
Спустя какое-то время решила, что надо позвонить, вдруг есть новости. Часы показывали три ночи. Я не смогла, и муж согласился позвонить. Я слушала его разговор, и мне запомнилось, как он спросил: «Вы даёте хоть 1%, что он будет жить?» Он пересказал мне ответ — нам не дали даже 1% надежды.
Что предпринять? Четыре утра, и мы вновь приехали к больнице. Охранник не впустил нас и мы не могли никому дозвониться. В конце концов, нам открыла дверь женщина, не связанная с реанимацией. Она объяснила, что делать, и вскоре нам позвонили.
Страшный момент, когда мне сообщили о смерти: «В 4:15 зафиксирована смерть.» Мы привезли ребёнка в реанимацию полпервого, а спустя несколько часов, после всех попыток его спасти, он умер.
В тот миг весь мир рухнул. Я просто села на землю и закричала, не в силах скрыть свои эмоции. Это было невыносимо в сознании, что всего навсего пара часов назад врачи заверяли, что ничего ужасного не происходит.
Так закончилась эта ужасная история, мой ребёнок ушёл менее чем за сутки. Я никогда не слышала о такой инфекции. Хотя у меня и нет медицинского образования, я старалась быть осведомлённой, особенно как первая мать, чтобы избежать страхов.
Я не против прививок и соблюдала календарь вакцинации, но не знали о менингококковой инфекции и, следовательно, у нас не была сделана прививка в полтора года.
После этого у нас родился второй сын, ему почти три с половиной, и дочь, которой год и семь. Сын уже получил обе вакцины, и дочь тоже. У нас были небольшие задержки в вакцинации, но мы стремимся завершить этот процесс. Поучив такой ужасный опыт, я защитила своих детей. Откровенно, мне не надо было проходить через это.
Мы выступали в СМИ, наша история получила огласку, так как началось следствие по первой бригаде скорой помощи. К сожалению, я не могла завершить борьбу, потому что стала мамой и у меня не было сил.
Не могу встречаться с теми, кто врал мне глаза и давал неверные показания. Когда я пришла к педиатру с младшим сыном, медсестра едва могла на меня взглянуть. Я попросила врача о вакцинации от менингококковой инфекции, и хотя знала о ней, он ответил, что это слишком рано.
После этой встречи мы сменили поликлинику и врача.
Данная информация предоставлена в справочных целях и не является рекомендацией для самостоятельного диагноза и лечения. По медицинским вопросам обязательно проконсультируйтесь с врачом.
