Почему детям из детского дома не дают привязаться к «своему» взрослому
Диана Машкова является кандидатом филологических наук, журналистом и автором книг, а также руководительницей одной из программ фонда «Арифметика добра». Она также многодетная мама, воспитывающая четверых детей.
Сания Испергенова — художница и автор откровенной книги о своем опыте жизни в детском доме.
Детям, воспитывающимся в детских домах, свойственно испытывать трудности с привязанностью. Этот вопрос, безусловно, вызывает много обсуждений и интереса. Но лишь личные истории тех, кто прошел через такие учреждения, могут по-настоящему показать, как именно проявляются эти трудности и какие чувства испытывают дети, которые никогда не знали тепла отношений с взрослыми. Одна из таких историй представлена в книге «Я — Сания. История сироты», где достаточно четко раскрывается основная проблема, с которой сталкиваются дети, воспитывающиеся в интернатах.
Для меня эти отношения стали полнейшей неожиданностью. Первые годы я не замечала Эсланду Борисовну, она была для меня просто одной из множества безликих фигур взрослых в детском доме. Однако со временем она стала наиболее важным человеком в моей жизни.
Я постепенно поняла, в чем заключался ее уникальный подход. В отличие от других женщин, которые пытались навязать мне свою заботу, не осознавая, что лишь пугают меня, Эсланда Борисовна никогда не давила на меня, но при этом оставляла «дверь открытой». Она чутко улавливала мои потребности и ожидания.
Первый раз у психолога
— Сегодня у вас встреча с психологом. Пошли!
«А кто это?» — задумалась я, пока нас проводили по длинным коридорам в отдаленное крыло. — «Наверняка, это просто еще одно занятие». Как только я вошла в уютный кабинет, меня сразу же поразило приятное освещение — мягкий и аккуратный свет. За столом сидела женщина с темными волосами и восточной внешностью, которая выглядела мило и энергично.
Я вернулась к ней еще раз примерно через полгода — может, мои одноклассники и бывали у нее чаще, но я часто болела. Только позже, в шестом или седьмом классе, к Эсланде Борисовне начала заходить Кристина, с которой мы имели небольшое общение.
Она заметила, что я постоянно сижу одна на лестнице, скучая: все ребята выходили курить на улицу, кроме меня, и мне не было смысла присоединяться к ним. Я лишь провожала их, оставаясь на лестнице.
— Пойдем к Эсланде Борисовне! — предложила Кристина.
— А кто это? — Я даже не могла вспомнить, о ком идёт речь. — Я её не знаю.
— Не важно! — кинула Кристина, уже тянувшая меня за собой. — Давай, пойдём!
Она привела меня в кабинет Эсланде Борисовны. Я села в кресло в углу, а Кристина устроилась на стуле у стола психолога. Они начали общаться, а я молча сидела и слушала их разговор о пустяках, а сама чувствовала, как мне хорошо. Я пришла молча и ушла также без слов. Это стало для меня естественным. С тех пор я начала приходить к Эсланда Борисовне каждый день вместе с Кристиной.
Постепенно она стала давать мне задания. Сначала они предназначались только Кристине — ребусы, тесты и различные задачи. Я смотрела, как она справляется, и мне тоже захотелось учавствовать! Эсланда Борисовна поняла это по моему выражению лица и начала подавать мне листы с заданиями, которые я с радостью выполняла, как щелкание семечек. Я приносила ей уже решенные задачи, и она всегда давала мне новые.
Сания Испергенова, роспись стены в школе
Расскажи, как дела?
Таким образом, целых два года я без лишних слов ходила к психологу в компании Кристины. Лишь в восьмом или девятом классе, не помню точно, я неожиданно оказалась у нее одна — Кристина оставила меня и ушла по своим делам. Я собиралась последовать за ней, но Эсланда Борисовна меня остановила.
— Останься со мной, — сказала она, — расскажи, как у тебя дела?
Это стало для меня настоящим шоком. Как вообще это понимать? Никто не интересовался моими делами. Это не касалось других, это было только моё.
— Какие дела? — Я нервничала и старалась незаметно избавиться от чувства неловкости.
— Ну, расскажи хоть о чем-то. Как твой отдых в лагере прошел?
— Как лагерь, так и лагерь, — просто буркнула я, закрывшись.
Как всегда, я смущалась при общении со взрослыми и ничего не могла сказать.
— Ты можешь делиться своими мыслями, не страшись!
А я думала — как это, не страшись? В детском доме даже стены слышат! Рассказать о том, как я всю ночь мокла в постель, несмотря на свой почти пятнадцатилетний возраст? Как я засыпала среди общих вечеринок? Я знала, что кто-то подслушает, и мои тайны станут общественным достоянием, и снова я буду предметом насмешек и издевательств. Нет, спасибо! Я промолчала. Осталась немного, забрала новое задание и ушла.
Но на следующий день я вновь пришла к ней. Сначала по привычке, затем снова и снова. Постепенно я начала воспринимать Эсланду Борисовну проще, хотя долго не могла позволить ей приблизиться ко мне.
Мне было сложно принимать заботу. Я всё ещё избегала близости и не желала привязываться. Любая попытка сближения казалась мне крайне опасной. Я доверяла лишь самой себе и надеялась на свои силы.
Но однажды я всё же решила обратиться за помощью к Эсланде Борисовне. Дело в том, что у меня не оказалось ни одних штанов — после лета я из всех вещей вымахала. На складе мне попытались предложить либо слишком маленькие, либо слишком большие штаны. Так как я часто болела, мне оставалась одежда «на остаток». Я долго собиралась с мыслями, потом от безысходности обратилась к Эсланда Борисовне.
— У меня нет штанов, — еле произнесла я, смотря в пол и краснея.
— Каких штанов?
— Носить, — едва шепнула я.
На следующий день Эсланда Борисовна принесла мне две пары черных брюк, которые я носила последующие три года. Никто в детском доме не заметил, что у меня появилась новая одежда, ведь никто не следил за этим. Я долго испытывала дискомфорт из-за этого.
Она поддерживала меня. Хвалила, когда было сложно. Месяцы проходили, и глядя на всё это, я крепко привязывалась к ней. После того как я сдала все экзамены на «отлично», я видела, как горят глаза Эсланде Борисовны от гордости. Я думала: «Ух ты, я ей дорога! Я справилась!» У меня словно выросли крылья.
Сания Испергенова, роспись шариков
Первые эмоции
Тогда, перед отправлением в трудовой лагерь, она пообещала, что придёт проводить меня на вокзал. Я же всё время боялась, что не придёт. Что не сможет, передумает или не отпустят с работы? В последние годы мы с другими девочками приезжали за два часа до отправления и убирали хлоркой стены вагонов. Я всё время переживала, что Эсланда Борисовна не придёт, или в поезде меня не выпустят, чтобы попрощаться.
Но она пришла! Мы стояли на платформе, разговаривали и обменивались улыбками. Затем, уже в поезде, я прижалась носом к стеклу и увидела её одинокую фигуру на платформе. Она махала мне рукой. Без повода я вдруг начала плакать. У меня возникло ощущение, будто моя душа остаётся в Москве, в то время как тело уезжает. Я долго не могла прийти в себя.
После моего истерического состояния Эсланду Борисовну отругали и сказали, что ей больше не следует приходить проводить меня, так как я «неадекватно реагирую».
«Ты её травмируешь!» — настаивали опытные педагоги, — «это повредит ребёнку!» К счастью, Эсланда Борисовна не послушала их и продолжала приходить каждый раз, когда я уезжала. Как психолог, она точно знала, что для меня лучше.
Я не смогла бы пережить даже малейшего предательства, это окончательно отбило бы во мне веру в себя и людей. А так я почувствовала свою значимость и ценность. Благодаря Эсланду Борисовне, я начала испытывать новые чувства, появившиеся благодаря общению с другим человеком, — не только обиду и печаль.
Она медленно пробуждала во мне жизнь, капля за каплей возвращая меня к реальности. Это не была любовь, и я ещё не знала, что такое действительно любить. Я не знала чувств, которые раньше никогда не испытывала. Как может ребёнок понимать, что такое любовь, если он не знал, что такое его родная?
Первое место, где я чувствовала себя в безопасности
Вернувшись из лагеря, в десятом классе, я стала навещать Эсланду Борисовну практически каждый день. Это возмутило наших педагогов. Наталья Ивановна, ответственная за наш корпус, решила раз и навсегда решить эту проблему. Она заперла дверь своего кабинета и начала объяснять мне.
— Соня, ты должна понимать, что у Эсланды Борисовны много работы! На неё одна — сто шестьдесят детей!
Эти слова заставили моё сердце биться так сильно, что я думала, оно сейчас выскочит из груди.
— Ты понимаешь, что ты не единственная в детском доме? Психолог не должен заниматься только тобой!
Она говорила, а я в волнении не могла даже открыть губы. Только хлопала глазами.
— Я тебе запрещаю ходить к Эсланде Борисовне, — резко шлепнула ладонью по столу Наталья Ивановна. — Ты слышишь меня? Ты обязана быть со своим классом, заниматься общими делами.
Но почему?! Я не понимала. Зачем мне это делать? Примиряться с одноклассниками, ходить на занятия или заниматься всем, чем занимались они? Пить с ними, курить? Ничто из этого не интересовало меня! На все кружки и занятия, которые проводились в детском доме, я и так ходила.
— Если я ещё раз увижу тебя у Эсланды Борисовны, — Наталья Ивановна тыкала пальцем, — серьезно поговорю с ней!
Это стало для меня настоящей трагедией. Что теперь делать с свободным временем? Чем заняться? Как пережить эту невыносимую жизнь в детдоме, если у меня отнимают единственное место, где я могла хотя бы ненадолго ощутить себя в безопасности?
Сания Испергенова, «Виноградная осень», холст, масло
После занятий я неизменно направлялась к Эсланде Борисовне, чтобы немного отдохнуть и хотя бы немного нормально поспать. Она включала расслабляющую музыку в своей комнате, затем гасила свет, и я могла мирно спать там несколько часов подряд. Удивительно, но в десятом классе мне как никогда необходим был этот «тихий час». Это был единственный глубокий и безопасный сон в детском доме. Никто не беспокоил меня, не пугал. Не заставлял бегать с места на место. Я знала, что Эсланда Борисовна защитит меня от беспокойства — скажет, что я прохожу процедуру и входить не следует.
Это было первое пространство в моей жизни, где я ощущала полную безопасность. Она стала первым взрослым, который целенаправленно защищал меня. Если бы не кабинет психолога и Эсланда Борисовна, я могла бы не пережить ужасный подростковый период, который как воронка затягивал меня в тоску по матери. Без этого «тихого часа» и возможности отключиться от мира меня могло ожидать психиатрическое учреждение. Но, к сожалению, лишь один психолог среди сотрудников детдома это осознавал.
Чуть не отняли то, что помогало мне выжить
После разговора с Натальей Ивановной я пролила много слез, сидя на лестнице, несколько часов подряд. В течение двух дней я изо всех сил пыталась не посещать Эсланду Борисовну. Пока она сама не пришла ко мне.
— Соня, что с тобой? Почему ты перестала ко мне приходить?
Я смотрела на нее, сердце колотилось, и не могла ничего объяснить. Я понимала, что говорить Эсланде Борисовне о запрете не стоит. В конце концов, я не выдержала и просто разрыдалась. Как всегда.
— Приходи ко мне завтра, — мягко предложила она.
Но как я могу прийти, если меня увидят? Я промолчала. А на следующее утро решила не идти одна, а взять с собой друга. Думала, если будем вместе, меня не прогонят. И после этого всё снова наладилось.
Через пару недель Наталья Ивановна вновь вызвала меня в кабинет. Моя воспитательница уже ожидала там. Они снова стали объяснять мне, что я мешаю Эсланде Борисовне работать, что она интеллигентный человек и не может об этом прямо сказать. Что я бессовестная и не понимаю простых вещей.
Мне до сих пор сложно осознать, почему они хотели отнять у меня то единственное, что позволяло мне выжить? Почему они стремились закрыть единственный источник поддержки, который стал для меня Эсланда Борисовна? Почему система детского дома препятствует ребенку иметь то, что ему так необходимо — отношения с заботливым взрослым?!
Только Эсланда Борисовна не лезла в мою душу, не пыталась выяснить, почему я плачу, не вторгалась в мой мир с назиданиями — она просто ждала, пока я пойму, что готова обратиться за помощью. Она готова была ждать столько, сколько потребуется, оставаясь рядом.
Чтобы привыкнуть к ней, мне понадобилось несколько лет. Внутри меня были слишком сильно нарушены человеческие настройки. Я пережила слишком много боли от взрослых — сначала физического, затем эмоционального насилия.
Сания Испергенова, бижутерия, полимерная глина
Я снова перестала посещать Эсланду Борисовну, но на этот раз она быстро меня нашла.
— Соня, почему ты не приходишь ко мне?!
— Наталья Ивановна запретила, — я сразу разрыдалась, — говорит, что я отвлекаю вас от работы.
— Мне все равно, что она говорит! — Впервые я увидела ее разгневанной. — Приходи ко мне, как всегда! Если она снова вызовет тебя, просто скажи, что все вопросы ко мне!
— Как я могу так сказать? — мои глаза расширились от страха. — Я не смогу.
— Хорошо! Не сообщай ей ничего. Просто приходи! Запомни, я тебе не запрещаю. Ты ни в коем случае не мешаешь мне работать. Не переживай. Ты не лишняя. Ты замечательная! Самая лучшая девочка!
Она говорила и говорила, старалась убедить меня, что я не ненужная и что не стоит обижаться на нее. Она подробно рассказала все так, как мне было понятно. Я поняла, что не должна мучить себя сомнениями и угрызениями совести, что не делаю ничего плохого и вправе быть рядом с ней, когда захочу.
Отбилась от рук?
После этого разговора я стала гораздо увереннее. Теперь я не дрожала от страха, что меня отругают. Я наконец-то решилась — пришла к воспитателю и сказала: «Мой распорядок будет таким: после ИЗО я иду к психологу».
Все эти изменения стали возможны благодаря взрослому, который наконец-то появился рядом со мной. Я знала, что Эсланда Борисовна на моей стороне, что она меня защитит. Это чувство безопасности дало мне смелость поднять голову и начать говорить.
Разумеется, все воспитатели считали, что я вышла из под контроля: система каким-то образом сопротивлялась моему превращению из тихой и бессловесной девочки в человека с собственным мнением.
Вряд ли кто-то анализировал причины происходящего, но воспитатели видели, что тесные отношения с взрослым «плохо» влияют на ребенка, он «распоясывается». Поэтому существовало негласное правило: у взрослых не должно быть никаких личных связей с детьми. Так же как в доме ребенка, где не позволяли держать младенцев на руках «чтобы не привыкали», в детдоме дети не должны были привязываться к взрослым.
Все воспитательницы пытались объяснить нам, основываясь на собственном опыте и многолетнем стаже работы, при этом не понимая главной потребности детей. Особенно «переживали» они те, кто долгие годы проработал в детдоме. Они убеждали Эсланду Борисовну, что сироты — неблагодарные существа, что сколько бы усилий в них ни вкладывали, они все равно вскоре забудут добро. Так зачем же тратить на них свои силы и нервы?
— Да-да, — кивали мы, отвечая на все их споры, — понятно.
К счастью, мы обе знали правду. Эсланда Борисовна — благодаря своему профессионализму. А я — благодаря собственному опыту положительных изменений в своей жизни.
Если бы не она, мудрая и терпеливая, я бы никогда не решилась открыть свое сердце миру. Не испугалась бы поверить в себя и свои способности. Не стала бы художником.
Фото из Facebook Сании Испергеновой
