Я точно знаю, что я делала, когда родился мой ребенок. Конец октября 2002 года. Я мою Варю в ванной. Ей 9 месяцев. Антон сидит рядом. И вдруг у меня какая-то резь в животе и мыслеобраз — ребенок. Маленький. Смотрю на Варю. Она уже такая большая: И говорю мужу «Я хочу маленького».
(284 оценки)
Мне точно известно, чем я занималась в тот момент, когда появился на свет мой ребенок. Это был конец октября 2002 года. Я купала Варю в ванной. Ей тогда было 9 месяцев, а Антон сидел рядом. И внезапно у меня появилось резкое ощущение в животе и мысль — ребенок. Маленький. Я посмотрела на Варю, она была уже такой взрослой, и произнесла мужу: «Я хочу еще одного малыша». Можно сказать, именно в этот момент, за тысячу километров от меня, родился мой сын.
К усыновлению я относилась всегда с позитивом. В подростковом возрасте, думаю, многих девочек волнует вопрос: «Смогу ли я стать матерью?» Для меня ответ был очевиден — если не смогу родить, тогда усыновлю. Когда мне было лет семнадцать, я узнала, что даже одна женщина может стать приемной мамой. Моя первая мысль, которую я до сих пор помню: «Как здорово! Если не выйду замуж и не смогу родить, я усыновлю!»
Замуж я вышла и смогла родить. Двух детей. В принципе, была уверена, что смогу родить еще. Когда я родила Варю, мое отношение к детям, которых нет родителей, только усилилось. Я не могла думать о таком без слез.
Мы жили, у нас было двое детей — Варя и Миша. Я часто проводила время в Интернете, в основном на форуме «Материнство.ру». Однажды на этот форум пришла женщина по имени Рита и рассказала о своих приемных детях, дав ссылку на конференцию «7я.ру. Приемный ребенок». Я перешла по этой ссылке и попала в удивительный мир, где многие имели приемных детей — умных, красивых, замечательных малышей и не только малышей. Меня поразили прочитанные там истории. Я начала регулярно читать и изучать правовые аспекты вопроса. В то время Варе только-только исполнилось три года, а Мише было полтора.
Позже я начала «гипотетически» обсуждать этот вопрос с мужем. И что он мне сказал? Как в классике. «Мне не нужен чужой ребенок с генами алкоголиков и мамашами-проститутками». Настоящая категоричность. Он не хотел тратить свое время, нервы и деньги на чужого ребенка. Я не стала настаивать, но иногда рассказывала ему истории с конференции 7я. Он слушал не очень внимательно. Я показывала фотографии. И, поверьте, дети там действительно были невероятно красивыми! Я ни разу не встречала приемного ребенка, который бы не был ангелом! Похоже, что отношение мужа слегка изменилось, но он все равно считал, что это не для нас.
Пришла весна. На конференции «7я. Приемный ребенок» я увидела рассказ об одном мальчике. Я глянула на фотографию — он находился в одном из детских учреждений, глубоко в Кировской области. Я уже раньше приметила его, он был каким-то особенным для меня. Но он уже был довольно большим — 4,5 года. На форуме сообщили, что этот мальчик — чудо, но у него возникли сложности со статусом (родители не были лишены родительских прав), и его скоро переведут в детский дом. Я «заболела» этой новостью. Сказала Антону, а в ответ услышала «НЕТ!»
Через пару дней мы с ним сидели в кафе. Я смотрела на грязный снег за окном и думала о темноволосом мальчике с карими глазами, имя которого уже вертелось у меня на языке. Но я молчала — мне ведь сказали «нет». Вдруг Антон спрашивает: «Ты все о том мальчике думаешь?» (мы не обсуждали это уже два дня). Я отвечаю, что да. Тогда он произнес: «Ну ладно, позвони, узнай, что нужно, давай возьмем его». Я вернулась домой, позвонила в опеку в том городе и в Дом ребенка. В Доме ребенка мне сказали, что парень замечательный, умный, здоровый. А в опеке этого города сообщили, что у него пока нет статуса, запаситесь терпением — позвоните через месяц.
На следующий день я отправилась в свою опеку. Начитавшись историй о неприветливых опекунских «тётеньках», я вооружилась законами и постановлениями и с порога заявила: «Мне нужно собрать пакет документов для оформления опекунства». Меня усадили, расспросили о многом, предупредили. Выдали список необходимых документов и телефон Центра, где проводились занятия для будущих приемных родителей.
Так мы начали ходить на занятия. Два раза в неделю по два часа, всего прошло четыре занятия. Мы никогда не укладывались в два часа — задерживались, общаясь с психологом, пока не заканчивался рабочий день. Психолог тоже была заинтересована общением с нами. За две недели занятий я параллельно собрала все документы. Процесс проходил быстро — справки выдали без задержек. Однако с медицинскими документами возникли трудности — очереди, как всегда, в наших поликлиниках. На медицину у меня ушло больше всего времени — целых четыре дня (день на анализы, два дня к инфекционисту и невропатологу, третий день — заключение терапевта и медкомиссии).
Когда все документы были собраны, я сдала их в опеку и написала заявление. Через неделю мне выдали заключение. Я снова позвонила в опеку города, где находился ребенок. И узнала, что на мальчика уже есть кандидат. Я была потрясена. Но раз уж у меня есть заключение, мы решили поехать и побороться за нашего мальчика.
Мы отправились на машине. 16 часов в пути — и вот мы в маленьком городке на юге Кировской области, почти на границе с Марий-Эл. Дом ребенка. Небольшое здание — бывший детский сад. Запах супа, детских волос и хлорки. Главный врач — мужчина около сорока лет с усталым лицом. Нам привели мальчика. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая этот момент. Огромные глаза, нежная кожа и темные волосы. В глазах столько надежды! Он сказал: «Я поеду». Мы не спрашивали о многом — какое право было у нас задавать вопросы, тем более что никакие опекуны ещё не разрешили ничего. Но он уже был готов к переменам — заберите меня!
Мы помчались в опеку. «Нет, на него есть кандидат». Мы долго выясняли, есть ли на самом деле другой кандидат. Я не буду вдаваться в подробности, но, похоже, мальчик Давид предназначался своей маме.
А мама Катя даже не заметила, как ее сын схватил ее за ногу и закричал: «Мама!» Я с болью наблюдала за этим моментом, как и за другими детьми. Я не могла взять его на руки — зачем создавать малышу надежду, которая, как мне тогда казалось, не сбудется? Воспитательница пыталась оторвать его пальцы от моих джинсов и уговаривала: «Степа, не плачь, твоя мама тоже приедет!» Страшные мысли не оставляли меня — сколько из них действительно ждет настоящую маму? Сколько из детей останется в учреждении на всю жизнь? Но мы решили сражаться до тех пор, пока тот ребенок, которого так жаждали забрать, не найдет свою семью — нашу или другую. А вот Степу Антон запомнил.
Потом мы уехали. Через пару недель мальчика Давида увезла его мама в Москву. А я почувствовала нечто вроде легкой депрессии, скорее ступор. Мне ничего не хотелось. Люди убеждали меня, что если этот ребенок мой, он меня дождется, сирот в нашей стране достаточно, но.
Я робко пыталась уговорить Антона взять девочку, которая мне приглянулась. Он отказался. Сказал, что единственный вариант — забрать девочку Соню трех лет, у которой были еще два брата — ее двойняшка и маленький годовасик. Но я никак не могла согласиться ни на троих (это было слишком сложно для меня), ни на какого-то незнакомого Степу с неопределенной внешностью.
Спустя месяц Соня с братьями уехала в Москву в новую семью. Мы вяло разговорили о других вариантах. Вроде и закрыли тему.
1 сентября. Катя Мальдон возвращается из Яранска — та, которая на форуме начала писать о Яранском Доме ребенка. Она показывает новые фотографии. Я смотрела на Степку — что же он так покорил Антона? И внезапно увидела его новые снимки. Муж был на работе. Я переслала ему ссылки на фото по электронной почте.
ICQ раздалось «о-оу». Открываю — там только одно слово: «Берем?» Шок. Я вдыхаю глубоко. Что ж, «Берем!»
И тишина. Мы боялись обсуждать это. Что ни говори — решиться взять еще одного ребенка к нашим малышам было страшно. Я беспокоилась о бытовых трудностях, а Антон волновался о финансах.
Потом я осторожно заметила: «Мы же искали того парня весной, чем Степа хуже?»
«Мы — да? Или все-таки. нет?»
Мы мучили друг друга целый месяц. Дебилизм. А Степа в это время мерзнул без отопления! В конце концов, одна глупая ссора в полночь закончилась серьезным разговором, который затянулся до четырех утра. После того как я пережила истерику (не могу вспомнить, из-за чего — из-за всего понемногу), Антон меня спросил: что со мной. Я призналась, что устала жить в состоянии неопределенности, и мне нужно либо его «да», либо «нет». И он произнес историческую фразу: «Добавление еще одного ребенка в семью — это не проблема для меня!» Тишина.
Я пошла в храм, помолилась, заказала молебен на добрые дела (так хотелось надеяться, что это получится для нас всех!). И побрела в опеку. Они вздохнули и недоуменно уставились на меня — как это мне вдруг вздумалось? Но документы действительны в течение года, кроме медицинских — там срок три месяца. Нужно было обновить их. Комиссия в поликлинике согласилась, если терапевт одобрит. Она потребовала обновить анализы и сделать прививку от дифтерии. Я сделала необходимое. Медицинские документы продлили.
Я собрала пакет документов. Ждали, когда поступят деньги. Решили, что я поеду одна на поезде. Купили билеты. Сказать, что я боялась — не сказать ничего. У меня в голове вертелись мысли: «Что я делаю?» Я пошла в храм, поставила свечу Богородице, помолилась, чтобы все складывалось так, как задумывалось — все в руках Бога. Знаете, бывает, что фитиль свечи короткий и она гаснет? Так и моя стала угасать. В голову пришла мысль — как молния: «Господи, пусть это будет знаком — если не нужно мне этого делать, пусть свеча погаснет; если все правильно, то…» И как вспыхнуло! Почти потухшая свеча с чуть тлеющим фитилем вдруг воспламенилась! Что ж, детей дает Господь.
Я уехала. Меня тошнило весь путь, руки были ледяными. Это был страх неизбежных изменений в жизни. Я знала, что есть ребенок, который ждет меня, ему нужна семья. Но было так страшно, что хотелось закричать: «Остановите поезд, я сойду». Как оказалось, и мужа мучили те же мысли. А еще он думал: «А вдруг я ошибся? Вдруг этот мальчик не такой, как нужен нашему дому?»
Когда я прибыла, я направилась в Дом Ребенка, где приветствовала главного врача. К детям я не пошла — стараюсь избежать прежних ошибок. Мой путь лежал сразу в отдел опеки. Там у меня приняли документы и разрешили встретиться со Стефаном — так звучит его полное имя. Я вышла в комнату.
Войдя в группу, на меня сразу бросились двое — девочка по имени Лена с криком: «Это я!» Она искренне ждет, когда за ней приедет кто-нибудь. И не только она — все они тоскуют по родным. Вторым оказался Степа, который закричал: «Мама!» Он не узнал меня, и это не было судьбой. Просто для таких маленьких, как они, важно верить, что когда-то дверь откроется и войдет Мама. Возможно, и Папа. И они уедут домой. Хотя для них понятия «мама» и «дом» остаются загадкой.
Три дня я ожидала завершения оформления документов. Обычно этот процесс занимает всего один день, но мне не повезло — у опеки были суды и другие дела, а мои билеты были куплены на пятницу. Во время нашей второй встречи, я не ощутила никаких эмоциональных всплесков, о которых все вокруг говорили. Ничего. Простой ребенок, маленький, с соплями, в испачканной кофточке, и с запахом чего-то чуждого. Просто ребенок. Которого я возьму к себе.
Я продолжала посещать Дом Ребенка, гуляя со Степой. В группе старалась бывать реже — это тяжело. Двенадцать пар глаз смотрели на меня с ожиданием и тоской. Эти дети гораздо лучше понимают действительность, чем многие из нас. Они знают, что их выбирают. Это ужасно — делать выбор в отношении ребенка. И сознавать, что берешь одного, а такие замечательные Димка и маленькая веселая Светочка остаются, и круглая нежная Нюсечка тоже.
Хотя я проводила с ним почти все время, когда он не кушал и не спал, я так и не ощутила к нему никаких привязанностей. Я вглядывалась в его незнакомое лицо, в его слишком взрослые глаза… И в душе оставалась пустота.
Мне вручили документы на Степу. Почти все, кто работал в смену, пришли нас проводить. Я одевала его, и меня просили: «Напишите нам, пожалуйста, как он, может, пришлете фотографию?» Мы оделись и уехали.
В автобусе Степа испугался при открывании и закрывании двери, начинал плакать, когда кто-то входил или выходил. Я кормила его конфетами «Тик-так» на протяжении всей поездки — больше ничего под рукой не оказалось. Он вроде успокаивался. Это все было для него в новинку — автобус, толпа людей. Вокзал. Поезд. Сели. Степа закричал от ужаса. Чужая тетка забрала его и везет куда-то на странном транспорте. Бедный мой мальчик.
Поездка оказалась сложной. Степа не понимал, что происходит. Сначала мы доехали до Москвы, и в нашем купе находилась еще одна женщина. Она сразу заметила, что Степа отличается, что он дикий, что все время ест. В общем, производил впечатление — то ли он избалованный ребенок, то ли с отклонениями. В итоге, она спросила:
— Он у вас домашний или в садик ходит?
— Он у меня из дома ребенка. Я забрала его и везу домой.
После этих слов она начала интересоваться, сложно ли было собирать документы, и все в таком духе. Удивилась, что это было несложно и недолго. Так мы и добирались до Москвы. За 16 часов Степа дважды испачкался, один раз описался, и однажды его стошнило от переедания. Он не мог устоять перед кормом — лишняя еда вызывала у него сильный стресс. Даже когда пытался уснуть — плакал из-за того, что не доел йогурт. Его рвало от съеденного винограда.
В Москве нас встретили знакомые, и мы отправились к ним в гости — до нашего поезда оставалось 4 часа. Выяснилось, что Степа совершенно не переносит домашних животных — даже морская свинка повергла его в страх. А метро… на эскалаторе он закричал, успокаивался и вновь начинал паниковать в поезде.
Наконец, мы сели в поезд Москва-Архангельск. Опять крики. Мы разделись. Оказалось, что мы едем с тремя мужчинами, и они были не в восторге от нашего появления. Ребенок своим поведением вызывал у них недовольство. Через пять часов после отправления мужчины начали мне указывать на неправильное воспитание, и я, честно говоря, устала от их замечаний и попросила их учесть, что мы вместе всего два дня.
— Он у бабушки жил? (С презрением посмотрел на меня.)
— Нет, в доме ребенка. Я его только позавчера забрала под опеку.
Тишина в вагоне. После этого мужчины стали меньше требовать от Степы, начали его подкармливать и присматривать. И те же вопросы мне — трудно ли оформлять документы? Удивление от моих рассказов, что я не потратила ни копейки, и все сделала за три недели. Вот что натворили наши СМИ, раздувающие мифы о сложности оформления.
Прибыв в Архангельск, соседи по купе помогли нам с выходом и передали Степу папе. Он снова закричал. Как всегда. Мы поехали домой. В машине Степа снова ревел. Приехали. Вошли в квартиру. Степа остался на лестнице, смотрел, не решаясь зайти. Варя вышла, взяла его за руку и повела в квартиру. Она решила, что он совсем малый.
Мы разделись и вошли домой. Степа встал в углу коридора, раскачивался. Наверное, вы знаете, как они это делают? Сидя — вперед-назад, стоя — на ширине плеч, перебираясь с ноги на ногу. Он качался, если думал, что виноват, и когда чувствовал, что «все плохо».
Пока мы собирали ему кровать, он продолжал стоять в углу. Антон показал ему дом, затем мы сели за стол. Он поглощал еду — иначе не скажешь — кусками, заглатывал, давился. Вскоре он снова стошнил. Мы уложили его спать.
Постепенно он начал привыкать к новому дому. Мы тоже. Это действительно трудно — жить с незнакомым, уже взрослым ребенком в своем доме. Он не знает элементарных вещей, не видел холодильника, и на его эмоции до сих пор влияют новые обстоятельства. Мне было непросто привыкнуть, он часто вызывал у меня раздражение… И еще я мучилась от мысли, что другой семье он бы подошел больше, с таким умом и добротой, а я не могу выразить радость… Привыкание происходило сложно и у мужа, и у наших биологических детей.
Варя, 4 года. Разговор с ней после появления Степы:
— Мама, а когда у нас не было Степы?
— Варя, две недели назад.
— Он жил в другом домике, а мы забрали его, потому что он наш.
— Не наш! Не наш! Не наш!
— Варя, он никому, кроме нас, не нужен. А так неправильно — чтобы человек был никем не нужным. Мы его забрали, и теперь он наш.
Сегодня я ругала мальчиков за шалости на завтраке. Варя: «Мама! Не кричи на них! Степа мой брат, и Миша мой брат — не смей на них орать!»
Прошло время, и Степа значительно изменился. Он подрос и заметно поправился. Выражение его речи улучшилось, хотя проблемы с дикцией остались, скорее всего, из-за плохого прикуса, вызванного сосанием пальца в детстве. Он уже почти не раскачивается — очень редко, в основном от скуки. Теперь он стал более разборчив в еде.
Изменилось и отношение к нему со стороны детей. Они с Варей прекрасно играют в куклы, посуду, он может быть для нее Бу из «Корпорации монстров», Осел из «Шрека» или принцем — кем угодно, если ей это надо. Он даже «болеет» и «ложится спать» с ней… С Мишей они играют в автомобили. По возрасту он как раз вписался между их детьми: с Варей разница в девять месяцев, а с Мишей — ровно год.
Многие спрашивают меня о трудностях. Я начинаю задумываться, что именно сложно в моей жизни сейчас. Дорого стоить то, что у нас трое маленьких детей в доме. А что касается Степы — с ним, действительно, проще всего. В Доме ребенка его прозвали «Степка-террорист». Меня предупредили о проблемах с поведением, помимо задержки психического развития. Не знаю, почему, но дома он совершенно нормальный, послушный и ласковый ребенок. Уговорить его сделать что-то очень просто, он мне активно помогает — убирается, сам одевается. А ЗПР я у него не вижу — он прекрасно запоминает, все понимает, рассказывает всё.
Есть только одна проблема, с которой я не могу справиться — так называемое «виктимное поведение». Он всегда чувствует себя жертвой, всегда готов к негативным последствиям и считает себя виноватым — так он, видимо, воспринимает окружающий мир. Часто он закрывает лицо руками, если кто-то делает резкий жест. Это меня подавляет. Он пугается, если совершает какую-то ошибку, сразу начинает плакать. А его слезы… Я никогда таких не видела… Он плачет без звука, просто давится слезами. Вы видели, как плачет трехлетний ребенок? Я нет. То есть он постоянно чувствует себя виноватым и постоянно ожидает наказания. Раньше он воспринимал любое наказание как должное, но сейчас, к счастью, заметила, что он стал обижаться, если считает что-то несправедливым. Он очень ласковый ребенок, всегда готов оставить игрушки или еду ради того, чтобы, как он говорит, «поцеловаться».
Это уникальное чувство — воспитывать приемного ребенка. Ты ощущаешь себя чем-то вроде Пигмалиона, и это чувство существенно отличается от того, как ты воспитываешь собственных детей. Да, прошло уже девять месяцев, но я всё еще чувствую, как по-разному отношусь к Степе и к своим биологическим детям. Я не вижу смысла это скрывать. В чем разница? Я горжусь его успехами больше. Хочу, чтобы как можно больше людей это увидели. Но я также больше расстраиваюсь из-за его неудач. Я люблю его, но эта любовь немного другая, чем к собственным детям. Она больше похожа на дружбу, потому что проистекает из сердца. Он мой ребенок, но вместе с тем я понимаю, что он — часть чего-то большего.
Вот таков он — мой средний сын, мой третий ребенок.
