Мой сын сможет говорить. Эти слова я написала на листе бумаги ярко-красными чернилами. Листок с этими важными фразами я завернула в карман своих джинсов и ношу с собой. Мне кажется, что мысль: «Мой ребенок БУДЕТ ГОВОРИТЬ», постоянно пульсирует в моем сознании.
Как все начиналось
Я стараюсь отбросить печальные мысли. Часто, когда на душе становится тяжело, я вспоминаю самые светлые и трогательные моменты из жизни моего сына. Листаю фотоальбом, где вот пухленький малыш делает первые неуверенные шаги по полянке с желтыми одуванчиками. Вот он мчится на качелях, а вот мы вместе в парке кормим уток и голубей. А вот он весело играет с сестрой и радуется от души. А вот с трепетом открывает подарки под новогодней елкой, и его глаза полны счастья.
Смотря на улыбку и сияющие глаза моего сыночка, я стараюсь концентрироваться только на положительном. Но на горизонте слышны мрачные диагнозы: задержка психоречевого развития, дефицит внимания, моторная алалия. И прогнозы не внушают оптимизма.
Моему Вове сейчас три года, и он абсолютно не разговаривает. В его активном словарном запасе всего два слова — «мама» и «папа», и даже они звучат из уст сына редко и неохотно. Нет даже попыток воспроизводить звуки и междометия. Малыш не показывает изображения в книгах и не пытается их называть. Всех животных он именует одним словом «мяу». Игры с игрушками ему не интересны; он разбросывает кубики, пазлы, карандаши и пирамидки. Единственное занятие, которое увлекает сына, — это бесконечное катание машинок.
Мы начали заниматься с логопедом. Вовка с трудом идет на контакт, и внимания на занятиях он долго не удерживает. Логопед, для саморазвития, рассказывает мне о том, какие коррекционные классы и школы у нас есть. Меня охватывает растерянность.
Все дети разные
Моя старшая дочь — «звезда», достойная отличница, преуспевающая во всех начинаниях. А о младшем идет разговор о коррекционной школе. Я пытаюсь внушить себе, что сравнивать детей не стоит. Словила хороший момент: коррекционная школа — это не конец света; главное, чтобы ребенок был здоров и счастлив, а название учебного заведения второстепенно.
Я снова и снова пересматриваю фильм «Звездочки на земле». В эмпирической жизни героя мне чувствуется перекликание с нашей. Старший сын — гордость школы и родителей. Младший — дислексик, который уже второй год не справляется с программой третьего класса. Амбициозный отец выражает недовольство, считая его «дерзким, ленивым, избалованным, наглым», не забывая к тому же упомянуть о своем старшем сыне, как о лучшем ученике школы. Мать терзает себя вопросами: «Что же я сделала не так?». В результате, осознав свою беспомощность, родители отправляют мальчика в интернат.
Каждый просмотр фильма вызывает у меня слезы. Я часто вспоминаю фразы из него: «Дети многому научатся, но каждый в своем ритме», «Если бы все пальцы руки были одинаковыми, рука бы была бесполезной. Но нет! Каждый палец требует особого внимания! Нужно развивать его до тех пор, пока он не станет полноценным!».
— Обратите внимание, — заметила логопед на одном из занятий. — Он выполняет шаблонные действия и не смотрит в глаза. Я пару раз замечала, как после занятия он бегает по кругу или крутится на месте. Мне кажется, у нас есть повод задуматься о легкой форме аутизма.
Надо ли ставить диагноз?
Честно говоря, я не была сильно поражена, и страх меня тоже не охватил. Я давно предугадала, что может прозвучать нечто подобное. Не могла не заметить, что Вова постоянно вертит в руках предметы, панически боится незнакомцов и незнакомых мест, совершенно не обращает внимания на детей на площадке.
Логопед предложила провести консультацию с психологом, который занимается детьми с аутистическими чертами. Специалист, проведя всего две минуты с моим сыном, вынесла свой вердикт: «Наш клиент. Но как психолог, я лишь делюсь своими наблюдениями. Если хотите точный диагноз — вот контакты психиатра, который работает с такими детьми».
— А зачем нужен точный диагноз? — осторожно спросила я. Признаюсь, перспектива посещения психиатра мне казалась пугающей.
— Будем рассуждать реально. Поставленный диагноз позволит оформить ребенку инвалидность, сохранять стаж, не работая и получать пособие.
Нет. Мой сын не инвалид. И он ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДЕТ ГОВОРИТЬ. Так что к психиатру за уточнением диагноза я не пошла. К тому же особых поведенческих проблем у Вовки не было. Он был тихим, спокойным, вполне податливым — я бы даже сказала, послушным. Воспитатели в детском саду добродушно шутят: «Какой идеальный муж кому-то достанется: тихий, спокойный, где посадишь, там и сидит». А дети, с которыми Вовка не играл активно, относились к нему с добротой и любили его за миролюбивый и неконфликтный характер.
Аутизм. Я прочитала огромное количество информации по этой теме. Картина не складывалась. У Вовки явно были некоторые аутичные черты, но и немало того, что полностью отсутствовало. Смущал разрыв в проявлениях аутичного спектра: от «гарантированного инвалида» до «ребенка с незначительными проявлениями особого характера».
Лично для меня аутичный ребенок представлялся как улитка в раковине. Улитка, которую возможно выманить из раковины чем-то интересным и ярким. Поэтому я постоянно покупала новые игрушки, книги, игры. Стремилась водить сына в новые места, знакомить с новыми людьми. Направляла его день так, чтобы не оставалось времени на замыкание в себе. Бесконечные игры, прогулки, занятия, активный диалог — старалась постоянно «возвращать с небес на землю».
Меня очень поддерживала психоневролог, под наблюдением которой мы лечили задержку речи. На мои вопросы об аутизме она всегда отвечала: «Какое значение имеет название проблемы? Есть трудности — давайте попробуем их решить. А аутизм — это просто модный диагноз. Двадцать лет назад вашего ребенка просто назвали бы «замкнутым».
В любом случае, с помощью психоневролога, логопеда и моими усилиями, мы добились того, что после трех лет жизнь стала напоминать начало речи, хотя речью это было сложно назвать. Поэтому специалисты настаивали, чтобы мы попытались попасть в логопедический детский сад.
Комиссия
Говорить об этом несложно, но получить путевку в логопедический сад требовалось заключение психолого-медико-педагогической комиссии. Даже в самом смелом сне я не могла предположить, как мой сын, который страшно боится незнакомых мест и чужих людей, для кого визиты к врачам в поликлинике заканчиваются истерикой, сможет пройти «экзамен» перед незнакомыми людьми.
В дни, предшествующие комиссии, мне казалось, что невыносимая тревога поселилась внутри меня. Спасительной стала мысль: если мне так тревожно и страшно, каково же моему ребенку? Поэтому вместо того, чтобы постоянно волноваться, мне нужно было как можно больше успокоить сына.
Я объяснила Вовке так доступно, как только могла (принимая во внимание, что он с трудом понимал обращенную к нему речь), что на комиссии «будут тети, которые займутся с тобой, будут показывать картинки и спрашивать». Хотя на комиссии и произошел «разрыв шаблона», так как «тети» решили «экзаменовать» его не по картинкам, а с использованием предметов и игрушек. Под конец этого испытания мой сын заплакал и метался по кабинету, взывая: «Где картинки?».
Как и следовало ожидать, большинство заданий Вовка не смог выполнить. Пирамидку он не собрал, картинку не сложил, на вопросы отвечал с трудом. Но он не заполз под стол и не тащил меня к выходу — и это было большим достижением. Комиссия оказалась благожелательной: «Три года ребенку? Всё еще малыш. Записываем, что развитие соответствует норме».
Правда, в заключении указали на «недостаточный объем и концентрацию внимания. Рекомендованы занятия с психологом». Эта печальная строчка чуть не стала причиной конфликта в новом саду.
Как нас встретил логосад
Если на комиссии Вовка еще держался, то когда мы зашли в новое дошкольное учреждение, это стало последней каплей. Пока я передавала заведующей заключение и обсуждала с ней вопросы, он громко плакал, хватал меня за руку и тянул к двери. В этот момент заведующая ничем не прокомментировала поведение ребенка, лишь напомнила прийти с документами к методисту через месяц.
Я пришла в назначенное время к методисту.
— Здравствуйте, я мама Вовы К., мне сказали принести вам документы.
Методист, слегка изменившись в лице, звонит заведующей и сообщает, что «пришла мама такого-то». Зав заведующей говорит в трубку так громко, что я четко слышу каждое ее слово:
— Это сложный ребенок с непростым диагнозом! И я заявляю: если проявятся агрессивные действия — и я сама их наблюдала! — я направлю его в коррекционный сад!
Методист кладет трубку и, стараясь избежать взгляда, обращается ко мне:
— Понимаете, у вас очень непростой диагноз. В вашем заключении указано «нужны занятия с психологом». А психолога в нашем саду нет.
— Ну, хорошо, давайте поговорим откровенно. Ваш ребенок агрессивный? Гиперактивный? Обижает ли детей? Придется ли воспитателю все время держать его за руку?
В жизни порой случаются моменты, когда спустя время понимаешь: вот что нужно было сказать или ответить иначе. Пять минут спустя, когда я вышла из сада, все внутри меня кричало: «Почему вы так решили? Вы ведь даже не знаете моего ребенка! Даже не видели его! В конце концов, что мешает вам ознакомиться с оценками от прошлых воспитателей и психолога?!». Но тогда, находясь в кабинете методиста, я всего лишь удивленно и растерянно произнесла:
— Нет. Он не агрессивен. Он никого не обижает. Просто он замкнутый и не контактный.
— А, ну если просто замкнутый — тогда нормально. Давайте ваши документы.
Сложный ребенок со сложным диагнозом
Она вышла из сада, сдерживая слезы. Ранее проблемы Вовки были известны лишь мне и тем специалистам, которые занимались им, а для окружающих он выглядел послушным и удобным ребенком. Однако в этот раз ему впервые присвоили ярлык «сложного ребенка с трудным диагнозом», даже не узнав его по-настоящему.
Вполне естественно было бы оставить Вовку в привычном садике, где все к нему относятся тепло, и не переводить его туда, где его уже заранее могут не понять. Но наш логопед настаивала: «Ему необходим логопедический сад — я одна не справлюсь», поэтому я решила пообщаться с заведующей. Страх, что Вовка так и не сможет наладить речь, оказался сильнее.
— Поймите, он не проявляет агрессии. И не гиперактивен. Он спокоен и слушается. Просто ему трудно установить контакт и он опасается незнакомых людей, — объяснила я.
На лицах заведующей появилось понимание:
— Трудности с общением — это не беда, наши воспитатели с этим справятся. Все будет хорошо, не переживайте.
Как я позже поняла, формулировка «дефицит внимания» в заключении комиссии в сочетании с первоначальным поведением Вовки сразу же создала у заведующей образ ребенка с СДВГ, за которым нужно постоянно следить.
Таким образом, Вовка оказался в логопедическом саду и попал к замечательным воспитателям, которые были добры, внимательны и профессиональны. С этого момента наши трудности начали постепенно затихать.
Чудеса случаются
В дальнейшем мне стало казаться, что кто-то одарил меня чудесным подарком. Казалось, вся вселенная пришла на помощь. С первого же раза мне удавалось находить замечательных специалистов для работы с ребенком. Совершенно неожиданно появлялись финансовые средства на занятия и лечение. Интуитивные знания о том, как взаимодействовать с таким ребенком, возникали словно из ниоткуда.
Через полгода речь Вовки значительно улучшилась и стала соответствовать его возрасту, даже немного опережая его. Еще через полгода он стал считаться одним из самых развитых детей в группе. Автичные черты незаметно исчезли: из «ребенка в раковине» Вовка превратился в весёлого, жизнерадостного и очень любознательного малыша.
Я до сих пор не знаю, кому я обязана этой перемене. Возможно, это заслуга психоневролога и логопеда, может быть, замечательных педагогов логопедической группы, а может, и той, и другой стороны – совместными усилиями. Возможно, просто мой ребёнок «дозрел», немного запоздав.
Тем не менее, мне кажется, то, что произошло с Вовкой — это настоящее чудо. Нет, не просто чудо — это ЧУДО!
Р.S.
Когда наши испытания подошли к концу, я достала диплом психолога, который пылился в тумбочке целых десять лет, так как эта профессия казалась мне бесполезной и не нужной. Я решила устроиться в школу, в класс коррекции, где учат детей с задержкой психо-речевого развития. Я просто не могла пройти мимо. И хотя я «не волшебник, а только учусь», я искренне люблю свою работу. Как говорится, несчастье иногда приносит счастье.
