Автор произведения «Когда я родился, тебя не было, мама!» стала матерью для мальчика, которого она усыновила из детского дома. Спустя 15 лет она делится своими впечатлениями, успехами и сложностями на этом пути. В то время помощь психологов для приемных родителей не была организована, что заставляло их учиться на собственных ошибках.
Школьные проблемы приемного ребенка
Когда я занималась оформлением документов на Алешку, мне предложили уменьшить его возраст на год, сказав, что так поступают многие усыновители. Я отказалась, уверенная, что мы сможем быстро догнать сверстников — с интеллектом у Алешки всё было в порядке. Однако мне не донесли важную мысль: интеллект и психическое состояние — это совершенно разные вещи, и устранить отставание в психологическом развитии значительно сложнее, чем в других аспектах.
Я осознала это только когда Алешка подошел к школьному порогу. В свои 7 лет он вел себя как пятилетний малыш. Все тесты, необходимые первоклашкам, он с лёгкостью проходил, демонстрируя нормальные способности в развитии, внимании и логике. Но вот дисциплина, усидчивость и возможность сосредоточиться на уроке вызывали большие трудности. Пятилетний ребенок не мог простоять полурока на месте: он весь вертелся, вставал и разговаривал. Именно так и себя проявлял Алешка, и на учительницу это не могло не оказать раздражающего влияния. Его хорошая память и развитое воображение не спасали нас, и в конце первого класса нас упрямо записали в самый слабый «троечник».
Тогда я пожалела, что не изменила дату его рождения — дополнительный год до школы был бы для нас очень кстати. Еще больше я сокрушилась, что не оставила его на год в детском саду. Умная заведующая странно предложила мне эту идею, увидев, что к школе ребенок явно не готов. Но Алешка настаивал: «Я хочу в школу!» Я подчинилась его желанию и, в итоге, испытала все трудности на себе.
Все 11 лет школьного обучения я постоянно доказывала учителям, что мой ребенок на самом деле прекрасен, только вот не слишком усидчив. Я винила себя, отказывая в том, что выросла в творческой среде, что способствовало его раскрепощенности. Но основная трудность заключалась в том, что, оставив начальные знания в стороне, мы так и не смогли угнаться за школьной программой. Поначалу заставить Алешку делать уроки было практически невозможно. Он шёл на опережение благодаря хорошей памяти и смекалке, но как только начали изучать математику, физику и химию, начались «двойки».
С русским языком дела обстояли особенно сложно. Несмотря на богатый словарный запас (у Алешки была правильная речь, он не путал ударения и не использовал ненормативные слова, с лёгкостью поддерживая разговор с взрослыми), его написание отличалось огромным количеством ошибок. Никакие наказания, тренировки по переписыванию текстов и занятия с репетиторами не помогали.
Учитель литературы и русского языка объяснила мне, что, скорее всего, у Алешки дисграфия, которая может быть следствием психологических травм (уж мне ли не знать каких!), и что исправить такую неграмотность можно лишь на ранних этапах обучения. Однако в начальной школе поведение моего сына слишком раздражало учителей, и было гораздо проще ставить ему плохие оценки, чем пытаться помочь ему разобраться с грамотой.
Вот так и живем. Когда Алешка пробовал написать своё первое заявление о трудоустройстве (это было во время школьных каникул), я просто вышла из кабинета — пусть сам краснеет! Утешает лишь то, что существует множество профессий, для которых знание грамматики не является обязательным. Мы не делаем трагедии из этой ситуации, пытаясь адаптироваться к обстоятельствам (в частности, получая хоть какое-то образование). Однако если бы кто-то раньше мне объяснил, что и как, я бы сэкономила много времени, средств и нервов — как своих, так и окружающих.
Психологические проблемы
Во многих развитых странах помощь психологов приемным родителям просто незаменима, особенно на начальных этапах. Хорошо, что я имею представление о психологии благодаря прочитанным книгам и дружбе с многодетными родителями, а также знакомству с педагогами и психологами. Но что делать тому, кто не может обратиться за советом и у кого нет соответствующего опыта? (Забегая вперед, отмечу, что созданные школы подготовки приемных родителей стали важным шагом вперёд. Теперь будущие родители проходят обязательную подготовку, а семьи с уже усыновленными детьми получают доступ к консультациям и тренингам. Главное — не бояться просить помощи и, что ещё важнее, не закрывать глаза на проблемы, ведь они сами собой не исчезнут.)
Я, к примеру, винила себя в том, что не пыталась справиться с инфантильностью Алешки. Он долго оставался наивным, включая свои суждения. В 16 лет его душевное состояние соответствовало 14, а в 18 он оставался в душе 15-летним! Как же мне объяснять это призывной комиссии? Как собрать необходимые документы, чтобы ему сделали отсрочку от армии? Мотив — «до повзросления»?
Ничего страшного в этом нет, ведь есть даже такая категория как «вечные дети». Однако помощь психолога замещающим родителям также необходима по более важным причинам. Меня тронуло, что Алешка всегда приходил ко мне после наказания с просьбой о прощении. Как выяснилось позже, приемные дети всю жизнь испытывают чувство вины. Я узнала об этом случайно, когда подруга-психолог принесла прочитать перевод отчета американских психотерапевтов. Они сделали вывод, что большинство приемных детей, даже став взрослыми, продолжают переживать свою отверженность. «Если меня оставили, значит, я плохой» — с таким ощущением они живут. Это приводит к неуверенности в себе, самокопанию и даже склонности к суициду.
Господи! Если бы я знала это раньше, я бы постоянно говорила сыну, что он самый лучший! А я? Наказывать его, маленького, он плачет, как и все дети, а затем приходит, заглядывает в глаза с надеждой и говорит: «Прости, мама». Я старалась его успокоить, обняла, гладя по голове, объясняя, что наказание относилось к одному конкретному поступку, а в целом Алеша — хороший, он будет слушаться маму.
Пожалуй, интуитивно я понимала, что Алешке нужна большая уверенность в себе, чем его сверстникам, поэтому в детстве у нас была игра: он садился ко мне на колени или прижимался ко мне, а я шептала ему на ушко о всех его достоинствах. Вспоминала всё: как Алеша весёлый, любит смеяться и петь, очень ласковый, мой помощник, лучший друг, шустрый, ест всё без лишних слов и каждое утро моет глазки. Порой набиралось и по нескольку десятков достоинств! И я говорила ему: «Какой у меня замечательный ребенок! Ну что ж, иногда не слушается — такое бывает у всех. Но такие качества, какие есть у тебя, ни у кого нет. Мамы повезло с тобой!»
Научная основа этой игры постепенно превратилась в психологический тренинг. Алешка был сильно подвержен стрессам. Во втором классе, приходя из школы, его лицо становилось похожим на выражение брошенного щенка, и он, с надеждой заглядывая в глаза, часто спрашивал: «Мамочка, ты меня любишь?». Иногда, когда я брала его на руки и начинала перечислять его положительные качества, он перебивал меня словами: «Но в школе сказали, что я идиот» или «Учительница меня дураком назвала».
Слава Богу, мне удалось перевести его в другую школу — в третьем классе Алешка перестал так страдать от комплексов, и наши семейные похвалы стали достаточно полезными, чтобы он начал верить в себя. Однако даже позже, в старших классах, иногда его накрывали приступы самобичевания, и тогда поддержки и похвалы от меня требовалось больше. А пословица: «Что бы я делала без тебя?!» — это совершенно правда. Алешка знает об этом, хоть и шутит: «Что, орать было бы не на кого?»
Наказания и другие способы воспитания
Что касается «ораний», наказаний и других методов воспитания. Не уверена, правильно ли это с точки зрения психологии и педагогики, но я приняла решение наказывать Алешку так, как наказываю собственного ребенка. Однажды подруга заметила: «Он же вырастет и скажет тебе, что ты наказывала его, потому что он — не родной». Я ответила ей: «Я ему скажу, что никогда не воспринимала его как неродного, поэтому и наказывала. Все дети подвержены наказаниям, чем он хуже?» Это правда. Я не хотела, чтобы Алешка вырос избалованным, эгоистичным и не уважающим общепринятые нормы поведения. К тому же в нашей семье не было «жесткой руки», и мне приходилось выступать как и матерью, так и отцом, что требовало как нежности, так и строгости.
По поводу крика: я эмоциональна, и мой громкий упрек скорее служит выражением обиды, нежелания, чем наказанием. Алешка быстро это усвоил, и для него настоящим наказанием становилось моё молчание. Когда я молча выходила из комнаты, он сразу же чувствовал, что я обиделась, и быстро следовал за мной на кухню: «Мусечка, не сердилась, я сейчас всё сделаю».
Считаю, что в наказании главное — это адекватность. Обычная мама не начнет кричать или физически наказывать ребенка за случайно разбитую чашку. Когда ребенок не хочет есть, ставить его в угол — просто глупо, он будет лишь рад, что его отвели от стола. Я, например, лишь молча говорила Алешке: «Хорошо, раз не хочешь есть, иди в свою комнату». Как только он начинал капризничать, выражая недовольство едой, он тут же возвращался: «Я передумал, буду кашу, она вкусная». Что интересно, Алешка вырос совершенно не привередливым и ест всё, что подают, и даже нахваливает.
Запомнился также другой подход в воспитании. Он часто оставлял игрушки разбросанными по комнате и не любил убирать — как и большинство детей. В семьях этот вопрос решают по-разному. Некоторые предпочитают убирать сами, другие наказывают ребенка и заставляют убирать чуть ли не силой. Я подошла к этому вопросу проще. Не хочешь убирать — не убирай, я заберу твою игрушку и уберу её в подвал, так что не будет нужды заставлять тебя наводить порядок. Собрала игрушки в коробки и отнесла их.
Через день после того, как я вернула игрушки, Алешка снова попросил их отдать, и какое-то время он старался поддерживать порядок. Однако, когда все вновь превратилось в беспорядок, я без лишних слов начала собирать игрушки в коробку. Он схватил меня за руку и, почти плача, просил не забирать игрушки: «Я сам уберу, мама!». Не скажу, что он рьяно порядком, но периодически поддерживает относительный порядок, время от времени, например, вываливая учебники и тетради из шкафа на пол и устраивая уборку. Делает это он без каких-либо напоминаний с моей стороны.
Особенности детей из детских домов
Хочу подчеркнуть, что, возможно, это не совсем правильно с педагогической точки зрения, но в начале нашего совместного пути необходима определенная твердость, даже строгость в установлении границ. Ожидая своей очереди на получение усыновительных документов в опеке, я заметила рядом пару, приехавшую оформить усыновление еще одного ребенка. Их первенец, мальчик около четырех лет, резвился в коридоре, производя много шума и не обращая внимания на слова матери, в общем, ведя себя как избалованный ребенок. Я подумала, что его совершенно не воспитывают, и он так и растет озорником. Однако позже выяснилось, что причина была вовсе не в этом.
Я на собственном опыте убедилась, что дети, которые попадают из детских учреждений уже в зрелом возрасте с установленными привычками, сложно поддаются воспитанию. Они могут испытывать страх, но это не означает, что они будут полностью подчиняться и понимать, что можно делать, а что нет. Они могут остановиться только от страха перед наказанием. В первый день, когда я привела его домой на обед, я протянула руку, чтобы погладить Алешку по голове за то, что он аккуратно и с аппетитом кушает. Однако он быстро закрыл голову руками и сжался: для него поглаживание ассоциировалось с физическим наказанием!
Страх все еще жил в нем долго, и мои слова «нельзя» он упрямо игнорировал. Никто же не объяснял ему, что, например, нельзя залезать на диван в грязной обуви — дивана в его прежней жизни не было, и он не понимал, почему я расстраиваюсь. Или: почему не стоит бегать по салону трамвая и почему надо сидеть? Он вырывал руку, падал на пол, когда трамвай резко тормозил, а мне было очень неприятно, ведь мы приходили в детский сад грязными, — но общественный транспорт появился в его жизни слишком поздно, и Алешка медленно изучал, как правильно себя вести.
Сколько игрушек он сломал, сколько книг порвал, прежде чем в его сознании утвердилось понятие «мое»! Чужие вещи не жалко портить, но свои обычно бережно хранить. Однако у ребенка, который знал только государственное учреждение и государственное имущество, не было понимания бережного отношения к вещам. Если ты не возьмешь игрушку, ее возьмет кто-то другой. Другой будет играть и сломает твою любимую машинку. Поэтому не страшно, если ее сломал я — я хоть успел поиграть.
Он долго не мог осознать, что у него есть собственный дом и единственная — только его! — мама. В детском саду, когда я приходила его забирать, он гордо заявлял всем родителям и детям, что там находились в раздевалке: «Это моя мама!» «Моя мама!» А дома он подходил к дверям и спрашивал: «Это моя дверь?», «Это мой стул?». Он удивлялся и радовался, что у него есть своя тарелка, чашка, тапочки. «Мое! Мое!» — мог с гордостью демонстрировать гостям ту или иную вещь. Но между удивлением и осознанием он успел перемолоть кучу всего. К сожалению, небрежность к вещам осталась с ним и по сей день.
Не стоит забывать, что в три года Алешка не знал множество элементарных вещей! Сначала он называл мамой не только меня, но и моих подруг, воспитательницу в детском саду, даже незнакомых женщин, сидящих рядом с ним в транспорте. Он не понимал значение этого слова, полагая, что так надо обращаться ко всем тетям. Он не знал, что значит «пойти в гости» или что такое день рождения и Новый год. Кто такие Дед Мороз или Чебурашка, ему неизвестно. В начале он спрашивал, показывая на картошку: это яблоко? И свеклу он воспринимал как яблоко. Он без страха бросался на проезжую часть, под колеса машин, так как никогда раньше их не видел и не был осведомлен об опасности.
Постепенно я приучила его к книгам. Сначала он научился рассматривать картинки. Затем я стала рассказывать, что на них изображено. И лишь спустя практически год он научился внимательно слушать чтение.
Он даже не умел целоваться! Его первое проявление ласки было довольно формальным: около недели спустя после того, как он переехал ко мне, Алешка погладил меня по голове. А первый поцелуй выглядел так: он зарывался носом в мою щеку, повторяя это много раз, но так и не смог коснуться губами. Зато позже бабушка стала звать его «лизулей» — оказывается, он очень голубь, при малейшем поводе он стремился целоваться и любил, чтобы его обнимали. Ту ласку, что он недополучил в первые годы жизни, он долгие годы восполнял.
У нас также был другой «бзик». Поскольку Алешке не довелось путешествовать в коляске, он с восторгом смотрел на них и обязательно хватался за ручки, помогая их катить. Я объясняла другим мамам, что у сына страсть к технике, и он точно станет автомобилистом, хотя на самом деле это было кое-что другое. Пару раз знакомые позволяли ему залезть в коляску, но Алешка уже подрос и не помещался в ней, он чувствовал себя некомфортно и постепенно охладевал к этому развлечению. А вот на санках его катали даже в третьем классе, и он просил бабушку прокатить его. Бабушка ворчала, что, мол, жених уже, но все равно катала.
Кстати, он любил сидеть у меня на коленях, и это длилось до упора. В последний раз он забрался ко мне на колени в восьмом классе. Он сворачивался, как ножик, и все равно не помещался. Я смеясь сказала: «Все, Алешка, конец веселья». И что вы думаете? Как только я села на диван, он тут как тут, положив голову мне на колени, стал требовать: «Гладь меня». Ужасно жмурится, как кот, почти мурлычет. Он также любит положить голову на мои колени и просит меня гладить ему спину. Подруга-врач объяснила, что это успокаивающий массаж. И, по ее словам, это поглаживание, необходимое ему, и сосание пальца — явный признак внутренней, скрытой тревоги. На подсознательном уровне он не забывает, что его бросили.
