Училась я всегда хорошо. Такая была, как тогда говорили, «твердая хорошистка». Можно сказать, почти отличница.
«Декабристки за своими мужьями
В ненастье и холод
Уезжали на долгие годы в тюрьму.
Наша мама ничем не хуже,
Она так же последовала за мужем,
Так же в Сибирь
И на длительный срок».
Я всегда училась на хороший балл. В ту эпоху меня сочли бы «твердой хорошисткой». Могу сказать, что была почти отличницей, если бы не физическое воспитание и поведение. Я не вытворяла ничего ужасного, но из-за очков постоянно сидела на первой парте, и как только я немного пошевелилась, сразу получала замечание в дневник. Мой организм не мог перенести сидение, словно истукан, и я все время шевелилась, в результате чего весь мой дневник был запечатлен красным: «Вертелась на уроке географии, опоздала на первый урок, болтала на уроке истории, опоздала на первый урок, читала постороннюю книгу на уроке литературы, и так далее».
А с физкультурой меня ожидали настоящие несчастья. Канат, конь и брусья представлялись мне изощренными инструментами пытки, а в высоту я могла прыгнуть лишь на полметра. Учителя физкультуры были убеждены, что я над ними издеваюсь, тогда как я считала, что именно они издеваются надо мной.
В общем, в табеле у меня были одни пятерки, по поведению — четыре, а физкультура — три. Папа посмеивался, а мама была в ярости: «Кому ставят четверки по поведению? Только отпетым хулиганам! Позор! Мне стыдно перед людьми! Ты будешь наказана!»
О каких «людях» шла речь — я так и не поняла. Кого вообще заботит моя отметка по поведению? Никто никогда об этом не спрашивает! Но мама была другого мнения, и с ней было не поспорить. Так что, когда меня приглашали на дни рождения, мама всегда находила повод отказаться. В остальном, как и всех детей из «хорошей семьи», меня заставляли заниматься музыкой, катанием на коньках и английским языком. Да, пусть это проклянуто! Таким образом, мое детство было окончательно утеряно.
Единственное, что мне оставалось — это книги. За это отвечал папа, регулярно подкидывая мне на стол все новые и новые произведения. Но не просто так, иногда взбесив меня, он задавал вопросы, например: «Как звали всех сестер Сомса Форсайта?» И если я начинала путаться или, не приведи Господи, не знала ответа, меня ожидало наказание — два дня без книг, три дня без книг, и самое страшное — неделя без книг! Поэтому я знала всё и всех. И до сих пор это помню.
В классе были две «круглые отличницы». Не то чтобы я входила в их число. Так как меня к ним не причисляли, мне удавалось дружить как с «круглыми», так и с обычными ребятами. В нашем классе появилась новенькая Люда Шабарова. С ней был вид, как у низкорослого штангиста, с характерной походкой — как в песне: «Моряк вразвалочку сошел на берег». Две косички и злобное выражение лица. Сейчас бы сказали — «агрессивная лесбиянка», но тогда таких терминов не существовало.
Она пришла в класс, заметила меня на первой парте и сразу же возненавидела. С той поры Шабарова упрямо следила за мной. Писала в стенгазету стихи про мои опоздания, шипела мне под нос ругательства, смеялась надо мной на физре и, непонятно почему, стала называть меня «писательницей», все время вертелась вокруг меня. Более того, оказалось, что она с мамой поселилась в нашем подъезде, на два этажа ниже. С тех пор я, как под присмотром, шла и в школу, и домой — я впереди, а Шабарова — позади. Надоела мне эта настырная девица, но ничего не могла с этим поделать, приходилось терпеть.
Я делала вид, что не замечаю её, чем еще больше злила её, и она решила меня проучить. Однажды после уроков я обнаружила, что иду домой одна. Настроение поднялось до небес! Но радость была недолгой. В подъезде, между дверями, меня поджидала эта злопа¬лка-пакостница — Шабарова. Как только я вошла, она накинулась на меня с кулаками. А теперь давайте вернемся к моему далекому детству.
Я помню себя довольно давно.
После аспирантуры папа защитил диссертацию (по какому-то вопросу о кровоподтеках), мама закончила ординатуру и молодые специалисты — судмедэксперт и педиатр — были направлены в Сибирь.
Тогда Сталин еще был жив, и всех пугал возможными ссылками. Когда мы переехали из Ленинграда в Омск, мне было всего три года, но я запомнила постоянное напряжение, который витало в воздухе, многозначительные взгляды родителей, странное слово отца «швайк» (молчи (нем.)), которым он прерывал маму. Мама в считанные мгновения замолкала и бросала на отца виноватый взгляд. Это было на неё совершенно не похоже, и я каждый раз удивлялась.
Мама с папой часто разговаривали на немецком, надеясь, что я ничего не понимаю. Они сильно удивились, когда я вдруг во время трапезы произнесла: «Папа, ну скажи, наконец, «генук» (довольно (нем.)), я больше не могу кушать!»
После этого родители прекратили долгие разговоры на чужом языке при мне и использовали его лишь во время споров о моем воспитании, хотя я неплохо понимала, кто за меня (чаще всего — папа), а кто против.
Когда мы приехали в Омск, нас прописали на улице Армии. Я понятия не имела, чем эта армия могла отличиться, но теперь знаю, что сразу после революции она освобождала город от белогвардейцев — чехов и громила Колчака. Помню, что наша улица находилась на окраине, двор обносила колючая проволока, за которой бродили страшные мужики в драных ватниках с цифрами на груди и залатанными валенками, в потрепанных шапках-ушанках и огромных рукавицах. По двору сновали большие овчарки, угнетавшие своим видами, дом был деревянный, а в комнате стояла высокая, до потолка, круглая железная печь, которую мама не умела растапливать, и по всем углам лежал снег.
Я страдала от болей в ушах, вся голова была забинтована, как у раненого солдата из фильма о войне, мама плакала и грозилась вернуться обратно в Ленинград, где оставалась забронированная комната. Папа бегал по комнате и кричал: «Ну и уезжай! С чемоданами!» Папин друг-адвокат дядя Леня Лененфелд сидел со мной на диване, горько смотрел на родителей через свои круглые очки и читал мне вслух «Конька-Горбунка»: «Из всей дурацкой мочи: «Распрекрасные вы очи».» Это был единственный раз, когда я видела, как мои родители ругаются.
Мама осталась. Три года родительского распределения пролетели, но из Сибири их не отпускали. Получив снова отказ на возвращение в Ленинград, они сняли с квартиры бронь и обменяли её на две комнаты в самом престижном доме в центре города, на улице Дзержинского.
Этот дом стоял на горе, и в нем жили самые уважаемые люди Омска. В нашей квартире справа соседка Маргарита Александровна Подольская работала главным администратором Облдрамтеатра (теперь уже знаю, что «облдрам» — это «областной драматический»), а соседка слева — Таисия Ивановна Рябушкина — была заместителем первого секретаря райкома партии. Из этой квартиры я пошла в школу.
У обеих соседок были сыновья. Игорь Подольский, бледный, кудрявый очкарик-десятиклассник, постоянно пропадавший в библиотеке, и мой сверстник Валерка Рябушкин, первый дворовый хулиган, которого боялась вся округа, обитавшая вокруг горы, где возвышался наш, по тем временам, высотный пятиэтажный каменный дом.
Все боялись Рябу. Кроме меня. Мы с Валеркой дружили. Вечерами, когда наступал час расплаты, его отец, выслушав все жалобы от соседей и учителей, жестоко наказывал его, а окровавленный Валерка прятался в темном углу нашего коридора, за велосипедами, и я вытирала ему кровь с лица и тайком приносила бабушкины котлеты.
У Валерки тоже была бабушка — тихая, сгорбленная, деревенская старушка в длинной черной юбке, синей блузке в белый горошек и темном платке, завязанном под подбородком. Она жила с ними постоянно. Моя бабушка, мамина мать, кандидат медицинских наук, шумная и властная, приезжала из Ленинграда погостить пару раз в год и оставалась у нас около месяца.
Учились мы с Валеркой во вторую смену, поэтому с утра выходили погулять. Зимой наша любимая игра называлась «дразнить бабушку». На улице дул мороз, всех детей одевали одинаково: валенки, теплые штаны с подкладкой, бесформенные пальто и шапки с шарфами. Отличия были только в цвете и фасоне шапок. Если бы мы поменялись шапками, а затем прыгнули в снег и как следует в нём покатались, различить, где я, а где Валерка, было бы совершенно невозможно. Именно на это всё и рассчитывалось. Похожие на двух снеговиков, мы возвращались домой. Валерка шел ко мне, а я — к нему. Пока снег не растаял, и не стало понятно, кто есть кто, можно было устраивать шалости. Валерка мчался по комнате, сметая всё на своём пути, вопя как бешеный. Я же спокойно лежала на отполированном паркетном полу лицом вниз, пока весь снег не стекал. Затем я встала и уходила, оставляя на блестящем желтом полу свой белесый след, так что вечером родителям Валерки сразу всё было видно с порога. После шалостей нужно было быстро выбежать в коридор, вновь обменяться шапками и как ни в чем не бывало вернуться к себе в комнату.
Бабушки реагировали на наши проделки по-разному: деревенская бабушка причитала и кричала: «Убьёт отец, ой, убьёт!» А моя мама, культурная бабушка, вдохнув, почему-то проклинала деда и утверждала, что я — его отродье!
Вечером бабушки жаловались родителям. Следовательно, нас, разумеется, наказывали: Валерку били, а меня лишали всего — книг, похода в театр или на день рождения, обновок. Я не знаю, что было хуже, иногда мне казалось, что лучше бы побили. Побеждал тот, кого меньше наказывали, поэтому мы дразнили бабушек друг у друга на совесть. Вот такие идиоты мы были.
Кроме домашних игр, нас также занимали уличные забавы. Однако в них Ряба был атаманом, а меня в банду не принимали без проверки. Зимой мальчишки делились на две команды и штурмовали снежную горку, огромную снежную кучу с маленькой плоской вершиной, по всем сторонам облитую водой. Выигрывала та команда, которая могла занять верхушку. Играть можно было без правил, противника можно было сбросить любым способом, так что драки были неизбежны.
Летними днями мы играли в «Тайну двух океанов». Один участник отходил в сторону и закрывал глаза. В это время мы меняли свои места, приводили в порядок вещи, меняли одежду, перекладывали предметы и меняли прически. Затем игрок возвращался и должен был заметить, что изменилось вокруг. В одном фильме шпион использовал такую методику, чтобы обучить главного героя, в результате чего тот смог найти бомбу на подводной лодке. По сей день я без труда определяю, если кто-то заглядывал в мой письменный стол, брал книгу с полки, передвигал какую-то безделушку в серванте или менял расположение одежды в шкафу. Моя дочка не видит легкости в таких вещах со мной. Что ж, привычка с моего далекого сибирского детства.
Однако в нашей компании самой увлекательной игрой было «мылить рожу». К Рябе, напоминавшему крёстного отца, обращались обиженные и делали ему жалобы. Вся наша банда устремлялась на пустырь и укладывалась на краю склона, под которым находилась асфальтированная дорога. Мы ожидали появления обидчика, затем с криками скатывались вниз и натирали ему лицо снегом зимой или песком и грязью летом.
Я и Валерка учились в одной школе, в параллельных классах, и после занятий всегда ждали друг друга, чтобы вместе идти домой. Однажды я стояла у входа в школу, когда Валерка задержался из-за политинформации в классе. Когда урок закончился, его одноклассники один за другим вышли из раздевалки, выглядели сонными. Впереди шел Егорушкин, долговязый и несуразный второгодник, которому долгие годы не давали покоя лавры Рябы. Увидев меня одной, он сразу оживился и закричал: «Смотрите, ребята, Рябина невеста стоит! Рябина невеста! Рябина не…». Он вдруг замолчал, видимо, отвлекшись на мою ехидную улыбку. Заглянув за его спину, я заметила, что рядом стоит Ряба, который внимательно слушал его выкрики.
— Пропусти меня, — толкнула я Егорушкина плечом, и вместе с Валеркой пошли домой.
Вечером вся банда собрала меня, чтобы «намылить рожу» Егорушкину. Когда он пришел, мы истребили его снегом и сахарным песком, который его мама отправила его купить в магазине.
Чтобы вступить в шайку, нужно было по жребию подраться с одним из её членов. Ряба взялся за моё обучение и каждый день меня наказывал, а я терпела — очень хотелось стать частью шайки! Наконец, Ряба решил, что я готова, и мы вышли на пустырь. Я сразилась с Толькой Чистяковым до первой крови. Я дралась так, что кто-то в восхищении закричал: «Смотрите, смотрите, как Ряба дерется!»
После боя я оказалась рядом с Рябой, наравне с остальными мальчишками, сражалась за ледяную вершину, играла в шпионов и «мылила рожу».
В Ленинград мы вернулись из Омска только после кончины Сталина. Родители оставили две комнаты в ведомственном доме, не нашлось больше таких, как они, чудаков, готовых поменять Ленинград на Омск. Бабушка, мамина мама, прописала нас к себе. Я пошла в 6 класс. И больше не дралась, просто жила и училась, как хорошая девочка.
О моем сибирском прошлом Шабарова не имела ни малейшего представления. Ей казалось, что я, дочка папы и мамы, лишь занимаюсь музыкой, фигурным катанием и английским языком (проклятие им!), читаю умные книги и перед сном репетирую реверансы.
Но, очевидно, драка — это как катание на велосипеде. Научился однажды — и на всю жизнь запоминается. Как только Шабарова напала на меня, я сначала остолбенела от неожиданности, а затем, бросив портфель, оказалась в полной виртуальной свободе. Я слышала, как Шабарова яростно произнесла: «Писательница, сволочь, сейчас получишь!»
В одно мгновение я поняла, что никто не сопротивляется. Сбросив с себя эту обидную девчонку, я пришла в себя и огляделась вокруг. Мой белый воротничок от школьной формы уже висел на одной нитке где-то позади. Шабарова утирала нос, из которого хлестала кровь.
Я безмолвно подобрала свой портфель и направилась к лифтику.
— Иди-иди! Папочке своему пожалуйся! — крикнула мне в след Шабарова.
Я оглянулась, оторвала болтающийся воротничок и сунула его в карман. С насмешкой посмотрела на драчунью, замахнулась портфелем, и она отшатнулась. Я отвернулась и вошла в лифт.
На следующий день мой папа пришёл взволнованный после родительского собрания.
— В нашем доме кто-то избил девочку, твою одноклассницу Шабарову. Ее мама на собрании возмущалась. Девочка не говорит, кто ее бил, но избили сильно, до крови. Тебя в классе никто не обижает?
Я сделала непроницаемое лицо.
— А у меня есть время поиграть на улице?
— Вот и хорошо, что нет, а то, не дай Бог! — подхватила мама. — Иди, занимайся музыкой.
— Угу, — задумчиво кивнула я, стараясь сдержать смех.
— Как тебе не стыдно? Ты же книжки читаешь! А девочку тебе не жалко? — услышала я голос папы за спиной.
— Не жалко, — пробормотала я, не оборачиваясь.
— Какие теперь дети жестокие, — вздохнула мама.
— Это ты мне рассказываешь? Я их каждый день вижу на приеме. Это настоящие зверята! — ответил папа. — Она еще тихо отделалась. И что удивительно — девочки в сто раз хуже мальчиков, настоящие хищницы! Слава Богу, наша не такая!
Дальше я уже не слушала, быстро убежала в туалет и там вдоволь посмеялась.
Сейчас бабушки-старушки сидят на скамейках и жалуются: «Вот молодежь! Что будет с ними! И по телевизору о школьниках кошмары показывают! Мы такими не были!»
А я захожу в книжный магазин, вижу, как расходятся написанные мной книги, и думаю: «Интересно, как эта Шабарова, с ее звериным чутьем, заподозрила сто лет назад, что я стану писательницей?»
Не знаю. Загадка природы.
