Детей из детских домов перестали вывозить в трудовые лагеря: это хорошо или плохо?
Диана Машкова — кандидат наук в области филологии, журналист, писатель и руководитель программы фонда «Арифметика добра», мать четверых детей.
Сания Испергенова — талантливая художница и автор книги-исповеди о своем детстве в детском доме.
Опыт жизни в детском доме оказал на героиню книги «Я — Сания» сильное воздействие, и уникальные моменты общения с «своими» взрослыми давали ей возможность научиться зарабатывать и трудиться — это редкость для детей, которых обучают на готовом. Как маленькая девочка справлялась с дедовщиной в трудовом лагере? Чего она хотела достичь с помощью своих заработков?
Я была единственной из всего детского дома, кто семь раз подряд принимал участие в летнем трудовом лагере — это событие было единственным для всех остальных, так как на сборы брали лишь с четырнадцати лет, а меня допустили в тринадцать. Конечно, этот шаг не был моим осознанным выбором — нас никто не спрашивал и заранее не информировал: всех просто загружали в поезд и отправляли. Однако в отличие от других, у меня было желание трудиться. Я уверена, что работа в ЛТО значительно повлияла на меня в течение семи лет — я научилась ценить труд и деньги.
К сожалению, затем эту практику отменили, и детей из детских домов перестали отправлять в трудовые лагеря. Сейчас, каждое лето, старшие сироты, которым по пятнадцать или семнадцать, проводят время в детских лагерях, где курят и выпивают. Это началось сразу после моего выпуска — Гоша Гынжу упоминает в своей книге, что он, будучи на шесть лет младше меня, не работал ни одного дня в детском доме.
Каждый вечер воспитатель бил детей
Мой первый опыт работы в ЛТО находился неподалеку от персиковых садов и представлял собой длинное одноэтажное строение, поделенное на комнаты фанерными перегородками. Мы с Оксаной и Сашей оказались самыми младшими и, конечно, сразу стали объектом дразнений.
— Эй, — крикнули старшие девочки, когда распределяли по комнатам, — вам, малышам, нужно заселиться сюда.
Мы кивнули, удивляясь, насколько комната большая. Начали мыть окна и полы, как нам сказали. Закончив уборку и застелив койки постельным бельем, снова пришли те же девочки.
— Нет, мы передумали! Переезжаете в другую комнату.
Мы молча отправляемся в новое место. И снова — мыть окна, полы, стелить постели. Так нас несколько раз перемещали, пока мы не убрались во всех спальнях старших девочек.
В конечном итоге нам выделили небольшую комнату, но она находилась на мужской половине. Уже это вызывало настоящий стресс. Но на этом не все — нашу комнату разместили напротив комнаты Андрея Васильевича, который приехал из нашего детского дома с детьми. Он работал в социальном отделе. Молодому парню было всего двадцать три года, но мы, дети, звали его Василичем. Благодаря нему мы открыли для себя всю сложность жизни в ЛТО.
Мы собирали персики. Установили строгую норму, общую для всех, независимо от возраста. Тех, кто не собирал норму, отправляли в комнату к Василичу `на воспитательные работы` перед ужином.
К нему входила обязанность следить за выполнением норм. Как он это делал? Он избивал детей. Ставил их спиной к стене, надевал боксерские перчатки и использовал их как мяч для тренировок. Он бил всех — как старших, так и младших, зная, куда наносить удары, чтобы не оставались синяки. Но он не жалел силы: иногда до потери сознания, так сильно, что стены в домике тряслись от его действий.
Во время этих расправ мы с девочками сидели на одной кровати, плача от страха. Я закрывала уши ладонями, пыталась спрятать голову в коленях, но звуки — нет, это не звуки, а гул, сотрясавший весь барак, оставляли меня в ужасе. Это происходило каждый день. Постоянно находился кто-то, не собравший норму. Всегда Андрей Васильевич разбирался с очередной жертвой в своей спальне. И мы не могли никому об этом сказать.
Выяснилось, что он сам когда-то был нашим воспитанником, и другие старшие дети также его били в детстве. Возможно, что-то сломалось в нем в те времена, и он решил таким образом проявлять свою власть или мстить. Однако самое ужасное — все, кто работал в нашем детском доме, знали о его методах, но молчали.
Василич чувствовал полную безнаказанность, устанавливая правила, которые вызывали ужас у любого нормального человека. Это был мир ребенка, который стал взрослым в условиях детского дома и теперь применял свою систему законов.
Никто из воспитателей, психологов и тем более детей ничего не мог сделать с дедовщиной — против системы не поборешься. Система жила по своим внутренним правилам, передаваемым от поколения к поколению.
Тот летний опыт в ЛТО остался в памяти навсегда. Я работала, как не в себя, стараясь выполнить норму, хотя в начале это было для меня сложно. Но я поняла, что для получения уважения мне нужно доказать свою силу — я должна была добиться того, чтобы меня не трогали — ни тогда, ни в будущем. Это убеждение осталось со мной навсегда, и я поняла, что такое труд.
Кроме того, благодаря работе в ЛТО, я узнала, что такое деньги. Существовали специальные дни, когда нам выдавали заработок, а на утро всех отвозили в город для покупок. Я же не тратил ни копейки и прятала деньги, чтобы никто не украл. Это были небольшие суммы, но они приносили мне гордость. Когда я вернулась в детский дом, отдала все на хранение воспитателю и начала мечтать о будущем. Мечтала о свободе, в тот момент, когда закончу жизнь в детском доме и начну новую.
Как я ждала окончания срока и мечтала об однокомнатной квартире
Поездки в итальянские семьи помогли мне осознать, что, когда мне исполнится восемнадцать, мне понадобится много всего. Никто не предоставит мне из детского дома ни посуды, ни постельного белья, ни столовых принадлежностей. Поэтому я стала откладывать каждую копейку.
С двенадцати лет я полностью перестала жить настоящим. Дни проходили мимо, не оставляя следов. Я терпела и, стиснув зубы, дожидалась окончания своего срока — мечтала о дне, когда мне исполнится восемнадцать.
Я погружалась в свои мысли и постоянно рисовала в воображении, как будет выглядеть моя квартира, как я сделаю там ремонт, какую мебель приобрету, что мне нужно будет, а что нет. Каждый элемент воображаемого будущего складывался в мой ум настолько четко, что я могла мысленно гулять по своему дому, живя в этом созданном мире.
Разумеется, мое представление о квартире было довольно фантастичным, я ведь никогда не бывала в гостях. Я знала лишь то, что мне как сироте положено социальное жилье — однокомнатная квартира. Но что это значит и как это должно выглядеть — мне было неведомо!
Я полагала, что «однокомнатная» означает единственное помещение, в котором должно находиться всё: туалет, ванная, кухня, мойка, плита и при этом кровать, тумбочка и шкаф. Так что до шестнадцати лет у меня было довольно комичная картина квартиры.
А в шестнадцать лет мне улыбнулась удача — я впервые побывала в гостях, когда меня пригласила девочка из санатория, с которой я общалась. В этом возрасте нам уже разрешали самостоятельно покидать детский дом, нужно было лишь написать заявление.
Я пришла в гости и была в полном восторге! Столько маленьких комнат, дверей и помещений, хотя это всё называли «однокомнатной». Я не могла поверить своему счастью! Я поняла, что у меня тоже будет так.
— А разве туалет по документам не считается отдельной комнатой? — допытывалась я у подруги. — Он же отделен дверью.
— Нет, не считается.
— И кухня не считается?! — я была поражена, сколько места она занимает — при желании тут можно даже диван поставить и спать по ночам. — Разве это не целая комната?
— Ну, такова система. — По-моему, она подумала, что я совершенно дикая и не знаю элементарных вещей. Но мне было всё равно — я хотела разобраться, как устроено быт в квартире.
После этого я стала усерднее экономить, поняла, сколько всего мне нужно будет приобретать. Один лишь холодильник стоит немало. А в него ещё нужны продукты: никто не будет кормить в столовой шесть раз в день.
Сегодня я благодарна себе за стойкость тех лет. Это была моя способность находить утешение в вымышленном мире, создавать новую реальность в своем сознании и прятаться в ней. И, конечно, огромную роль сыграло всё, что я увидела за пределами детского дома — итальянские семьи, больницы, лагеря. Я по кирпичикам собирала эти знания и, используя своё воображение, строила из них собственное будущее. Наш детский дом, благодаря директору, был довольно открытым. Мы могли видеть реальную жизнь «за забором» и иногда прикоснуться к ней, что оказалось важным для нашего будущего.
Несмотря на мою трудовую активность, у меня не было ощутительных накоплений, как у многих других сирот, которые получали пенсии по потере кормильца или алименты. Моя мама была жива, но считалась пропавшей — её искали целых четырнадцать лет. Следовательно, алиментов не было. Я не думала о таких деньгах, которые могли свалиться с неба — рассчитывала только на себя.
Как объяснить сиротам, что воровать нельзя
С течением времени я стала одним из наиболее опытных и старших сотрудников ЛТО. Мне доверили не только основную работу, но и присмотр за младшими девочками. Посмотрев на поведение Василича, я решила, что никогда не буду поддерживать дедовщину. Я жила по этому принципу.
Помню, в последний год своего пребывания в ЛТО, я стала самой старшей, причём разница с остальными была значительной — несколько лет. Конечно, мне доверили заботу о младших, и я старалась воспитывать их, как могла, не опускаясь до дедовщины. Я никого не унижала и не задевала. Если они что-то крали по мелочи — а это делали практически все, — я уделяла время разговорам с ними.
Однажды я заметила, что у девочек появились вещи, явно превышающие стоимость их заработка. Вижу, что надо действовать. Я собрала их всех в одной комнате и с суровым выражением начала разговор:
— Мы возвращаем новые вещи обратно — туда, откуда они взяты!
— Соня, не надо, — начали они просить, как всегда, используя аргументы, — нам просто нечего носить. Мы больше не будем!
— Так дело не пойдет, — ответила я, оставаясь при своем мнении, — натворили — отвечать придется.
Они плакали и умоляли, но я всё равно увела их на остановку. Их смелости хватило лишь дойти до дверей автобуса, который следовал в город. Дальше они уже только всхлипывали и продолжали свои прошения.
— Соня, не надо, — их голоса стали всё более дрожащими, — нам будет стыдно!
— Стыдно воровать, а не возвращать то, что украли.
— А вдруг вызовут полицию?
— Тогда вам придется отвечать перед ними!
— Соня, пожалуйста, мы больше никогда так не сделаем! Это в последний раз!
На этот раз мы не поехали «сдаваться», но я заранее предупредила, что это был первый и последний раз. Больше подобного допускать не буду. После тех событий я всегда проверяла их сумки после поездок в город. С тех пор они перестали воровать и стали вести себя намного лучше.
Детям-сиротам бывает крайне сложно управляться со своими поступками, так как они не знакомы с обычными моральными нормами. Самая простая истина — «воровать нельзя» — не доходила до них. Это стало для них привычкой, чем-то вроде развлечения — они часто крали из ларьков. Увидели что-то, что понравилось, и просто брали. Неважно, нужно это или нет — всё шло в дело. Один отвлекает, пока остальные увозят.
Позже, изучая данную тему, я узнала, что кража является следствием нарушения привязанности. Дети стремятся восполнить нехватку ресурсов. Они заменяют отношений с близкими взрослыми, которых у них нет, материальными добрами. Не могу объяснить, почему, несмотря на множество других нарушений — замкнутость, страх отношений, недоверие к людям, отвращение к физическому контакту — у меня всегда была чёткая внутренняя мораль. Вероятно, это было связано с убеждением «моя мама хорошая, и я тоже хорошая», с которым я жила. Я всегда сверялась с образом матери, который имела в памяти, и задавалась вопросом, как правильно поступить.
С девочками мне приходилось проводить долгие разговоры и делать внушения. Я старалась убедить их в правоте своих слов.
— Просто представьте, — говорила я, — если бы эти продавцы пришли к нам на работу и забрали бы собранные вами персики. Или, еще хуже, черешню. Вы весь день потратили на работу, а результат — ноль.
— Нет, это не то!
— Я так не считаю! — пыталась я объяснить. — Вы трудились, страдали на жаре, а у вас всё забрали. Придется снова собирать! Разве это не плохо и обидно?
— Вот только им так же — этим женщинам в ларьках не чипсы и жевательные резинки покупать, как вам, а кормить своих детей. Если вы что-то стянули, они не получат за свою работу деньги! Им придется возмещать убытки.
— Аааа, теперь понятно, — опуская глаза, они тянули в унисон.
— Если еще раз увидите, что кто-то из вас делает подобное, в город больше не повезу.
Они не обижались на меня. У нас были хорошие отношения, без рукоприкладства с моей стороны и ненависти с их. Я не позволяла воровать, пяное поведение, или драться. Я пресекала любые попытки дедовщины — в моей группе никто не выяснял отношения с помощью физической силы.
Наши воспитатели, которые занимались обучением и заботой о детях, не понимали самых простых вещей: все дети поддаются влиянию, если вести с ними нормальный диалог. Если не кричать, не унижать и не бить, они рано или поздно откроются для общения.
