Беата Ардеева: три года лечебной физкультуры и занятий с логопедом
Беата Ардеева — писательница и блогер, ранее ведущая на телеканалах Муз-ТВ и MTV.
Двенадцать лет назад поклонники группы «Тату» начали переживать о судьбе продюсера команды, телеведущей Беаты, когда о ней не стало известно после автомобильной аварии. В то время поговаривали, что она попала в ДТП, и дальнейших деталей не поступало. Сегодня ситуация прояснилась — пережив трудный путь восстановления, Беата написала книгу о своей жизни до и после трагического происшествия.
Я всегда считала себя настоящей «правильной девочкой». У меня было огромное стремление учиться в университете и путешествовать — я и училась, и колесила по странам. Я мечтала стать звездой, работала телеведущей, стремилась к вниманию поклонников и участвуя в фотосессиях, выбирала издание для своих интервью. И вновь я отправилась по миру как сопродюсер успешного проекта!
Но в один момент все изменилось, и моя прежняя жизнь закончилась. Это произошло так.
С лучшей подругой я отправилась к морю, чтобы улучшить свое здоровье и заняться байдарочным спортом. Ночью в Турции, управляя автомобилем по горному серпантину, я оказалась одна. Внезапно кто-то выскочил на встречную полосу, я инстинктивно свернула вправо и, врезавшись в столб, скатилась вниз по склону, многократно перевернувшись. Всё происходило как в фильме.
Кома и прогноз
Авария оказалась очень серьезной, но, к счастью, я сломала только ключицу. Основной проблемой оказался сильный ушиб мозга, который привел к долгой коме. Когда я пришла в сознание, узнала, что провела в коме уже четыре дня, что считается критическим сроком. В реальности я находилась в ней 33 дня. Была также масса мелких порезов и ушибов, требующих лечения, что в корне меняло мой прежний образ.
Мне повезло: уже через несколько часов спасать меня прилетел мой любимый бывший муж из Москвы, благодаря чему ситуация оказалась под чутким контролем. Он приехал с другом, который хорошо владел турецким языком. Через месяц мои родные и русские врачи решили перевезти меня в Москву, где я пришла в сознание на следующий день.
Врачи не могли прогнозировать сроки полного восстановления — с моей травмой это было весьма непросто. Моим родственникам впервые прозвучала фраза, ставшая единственным ответом на все вопросы о моем состоянии на ближайшие три года: «Все очень индивидуально!». Это означало, что каждый пациент уникален, и никто не мог предсказать, как будет протекать процесс восстановления именно для меня.
Позже, изучая свою медицинскую карту, я осознала, как трудно было давать какие-либо обещания: «Во время лечения зафиксировано: попытки говорить на 44-й день, а расширение контакта и односоставные ответы — на 58-й день после травмы.» В начале мне также была установлена трахеостомическая трубка для дыхания.
Мой отец, будучи ученым, провел тест, который не смогли бы провести врачи. Прислушиваясь к моему тихому шепоту и регулируя уровень шума, он задал короткий вопрос: «Как будет „голова“ на английском?». Слово «head» его успокоило. «А по-французски? По-итальянски? По-немецки?». По словам отца, его успокоило, когда после нескольких незнакомых слов он услышал «kopf» на немецком. Тогда он пришел к выводу, что я смогу восстановиться, и что теперь остается лишь ждать.
Что я могла и чего не могла после травмы мозга
Я не помню этих событий, помню лишь многочисленные тесты в течение следующих двух лет, когда психологи просили меня вспомнить таблицу умножения или последовательность нот. И это мне удавалось.
Я могла общаться с окружающими, но не соображала, кто я. Одно из первых воспоминаний — я сидела в палате среди родственников, которые чем-то меня угощали. Затем я увидела свое отражение в зеркале, когда мыла руки. Я всегда стремилась похудеть, но ужаснулась своей костлявостью — во время комы я похудела до 40 кг. Я вернулась в палату с криком: «Хочу есть! Срочно и много!». Также вспоминаю, как еще не могла ходить и меня возили на каталке.
Долгое время я говорила шепотом и очень медленно, не могла читать. Медики всегда заботливо интересовались, не двоится ли у меня в глазах. А я не знала, как объяснить, что вижу не два объекта, а как будто много — будто сквозь толстое мутное стекло. Лишь спустя несколько месяцев я вновь начала читать — до этого могла только писать, так как неплохо помнила клавиатуру.
После выхода из реанимации я провела месяц в реабилитационном центре, где меня учили ходить и говорить. За месяц я не научилась полностью, но немного приноровилась различать правую и левую стороны, а также небо и землю. Я еще плохо ориентировалась, иногда не могла найти выход из комнаты без помощи мамы, но уже через месяц начала уверенно вести дневник на домашнем компьютере. Я многое не помнила, но удивительно, что знала, что такое «Copy», «Paste» и как переключаться с латиницы на кириллицу, хотя текст на экране был весьма нечётким.
Я привыкла быть активной и привлекательной — поклонники, путешествия, новые идеи и проекты занимали каждую минуту. Но потом произошли кардинальные изменения: я потеряла способность нормально ходить и говорить, а шрамы на лице скрывали мой облик — и я не могла это увидеть, так как всё казалось «размытым» первые полгода. Время вдруг стало слишком много.
Некоторые месяцы ушли на то, чтобы научиться хоть как-то передвигаться. Я не знала, что впереди меня ждут еще три года интенсивной реабилитации, и потому надеялась на скорые улучшения, активно занимаясь физкультурой. Возможно, именно поэтому мне удалось добиться многого всего за три года.
После первых недель занятий в Институте нейрохирургии инструкторы предложили специальные устройства для облегчения ходьбы. Они спросили, хочу ли я пользоваться тростью или специальной тележкой (которая стояла на полу и катится на четырех колесах, а мне лишь нужно было за нее держаться). Я тогда не знала о возможных сроках восстановления и физической подготовке, но сразу же ответила: «Нет!».
Я явно помню, как ужасалась на этих занятиях (в течение двух лет), осознавая, что мне нужно думать, какую мышцу напрячь, чтобы ступня оторвалась от земли и сделала шаг. Затем следующий. И затем еще один. Я все время думала и думала — но сами ноги почему-то не шевелились.
Первые полгода мне было трудно держать равновесие, и я не выходила на улицу одна. Огромная благодарность всем, кто был рядом и кому можно было держать в руках! Каждая девушка, естественно, мечтает о предложении руки и сердца от мужчины — так вот, эта рука также невероятно важна!
Затем я научилась ходить, но еще около двух лет прихрамывала — не от боли в ногах, а из-за нарушенной координации, делая множество движений не по порядку. Если я нервничала, то вообще забывала последовательность движений — многое зависело от моего эмоционального состояния! А нервничала я почти постоянно.
Кроме того, у меня не было голоса (его восстановление также шло медленно), и на теле было множество шрамов. Восстановление мимики также заняло много времени: в первый год мне трудно давались слова, и улыбалась я примерно раз в месяц.
Я знала, что такое «амнезия» — это когда все забываешь, но после реанимации поняла, что она может быть различной! Я не забыла абсолютно всё — я хорошо помнила орфографические правила и изученные иностранные языки, но некоторые моменты из своей жизни попросту стерлись. В одном и том же году могли происходить как очень яркие, так и забытые события. В последствии многие воспоминания вернулись, и я обнаружила, что многому удивлялась.
Я была «очень умной» — запоминала языки, грамматику и даже команды текстовых редакторов, но при этом терялась, стараясь успокоить трясущиеся руки, выглядя полной идиоткой. Мой взгляд был таким «недопустимо рассеянным», что в следующие три года меня регулярно останавливал патруль для проверки — и я каждый раз делилась своей печальной историей, иногда даже с юмором. Со временем я поняла, что мне следует носить очки, а затем и распечатанную историю своей болезни. В итоге перестала делать это, но, возможно, рано — иногда меня всё равно останавливали, и это происходило еще семь лет после аварии.
Другие реальности и «видения»
Позже я читала множество рассказов людей, переживших кому и клиническую смерть — истории о том, как «всё стало ясно», как «всё перевернулось» и тому подобное. Но мне не приходилось видеть ни длинного коридора, ни яркого света в конце, ни ангелов с демонами. Я просто не помню этот месяц своей жизни, как будто это был всего лишь сон.
Я не осознавала, что нахожусь в больничной палате и перемещаюсь исключительно на каталке, потому что в тот момент продолжала жить в привычном ритме. Я путешествовала с «Тату» по европейским странам, общалась с журналистами и продолжала делать свою работу. Помню один из эфиров, где «Тату» исполняли свою песню и неожиданно не появлялись в студии. После полчаса ожидания я решила, что выступление отменили, и, волнуясь, спрашивала местных журналистов. «Да, отменили!» — ответили они, и только после этого мне стало легче. Теперь я понимаю, что эту новость об отмене мне сообщила медсестра в постреанимационном отделении Института нейрохирургии, когда я пыталась понять ситуацию. Моя подруга даже вспоминает рассказ медсестры о моих переживаниях и вопросах.
Эти «реальности» напоминают сны. Я не видела «шестикрылых существ» и не парила в небесах — я оставалась в привычной обстановке и даже продолжала работать. Я часто попадала в прошлое и заново переживала некоторые дни. Порой я проживала события глазами других участников — и потом могла понять их логику и действия.
Каждую ночь и каждый день я переносилась в различные моменты своей жизни, иногда даже в события, происходившие с знакомыми. Все это можно было бы назвать «удивительными снами» или «странными видениями», однако я реально переживала каждый из этих моментов — и что с этим делать? Эти размышления я решила обсудить с психологом во время своего очередного визита.
Я кратко изложила свои переживания, но уже по реакции специалиста поняла, что воспринимаюсь как человек, нуждающийся в помощи. С заботливым и сосредоточенным взглядом психолог спросил, как часто меня это «беспокоит», после чего я решила прекратить свои истории и навсегда стараться забыть о случившемся. Я очень хотела вести нормальную жизнь! Вскоре «видения» улетучились, и я больше не отвлекалась — сосредоточилась на том, чтобы научиться снова ходить и говорить.
Безусловно, наибольшую помощь мне оказала поддержка близких. Родные — это те люди, с которыми ощущаешь себя на одной волне и понимаешь друг друга без слов. Я не испытывала стыда за свое тяжёлое состояние и не пыталась произвести на них благоприятное впечатление — между нами существовало общее понимание и взаимные цели! Однако стоит помнить, что для того чтобы получить такую бескорыстную и идеальную помощь, необходимо также проявлять свои действия и намерения. Иначе как можно помочь?!
