Он появился на свет в 1923 году, в трудные времена голода, в Оренбуржье, в селе Петровка. В семье он был старшим сыном и третьим ребенком. Их род происходил из Украины, Черниговской губернии. Мой прадед, следуя Столыпинской реформе, в поисках новых земель и свободы перебрался в Оренбургскую губернию вместе с множеством таких же крестьян.
Сколько же людей не смогли достигнуть Оренбурга, Тобольска или Тюмени? Тысячи. Главная проблема нашего государства заключается не в невежестве народа, а в чиновниках, способных превращать любые благие начинания в абсурд с человеческими потерями. Моим предкам повезло — они доехали и обосновались, сформировав вместе с другими такими же эмигрантами украинскую диаспору на уральской земле.
Воспоминания о двадцатых и тридцатых годах были для моего отца совсем незначительными — по сути, не было о чем вспоминать. Учеба не входила в их расписание: времена были голодные, семья большая — к моменту начала войны их уже было шестеро, и нужно было чем-то их кормить. Дед Василий, работавший конюхом в колхозе, отличался вспыльчивым характером и был немного неумелым в быту. Все заботы о хозяйстве несли на себе бабушка Александра, женщина с сильным характером, не покладающая рук. В их семейной судьбе были и злоключения, связанные с раскулачиванием, когда «кулаками» объявляли всех, у кого была хотя бы одна корова и полусдохшая лошадь.
Помимо этих трудностей, вскоре грянула Вторая мировая война, и отец, как старший сын в семье, был призван в армию. Он попал на фронт и прошел все ужасы войны, сражаясь на различных фронтах. За мужество и отвагу он не раз получал награды, но при этом видел и пережил множество потерь. Каждая медаль и награда были для него не только символом достоинства, но и напоминанием о тех, кто не вернулся с поля боя.
После войны, вернувшись домой, отец столкнулся с новой реальностью — больше не было привычного уклада жизни, нужно было восстанавливать разрушенное хозяйство и заботиться о семье. Несмотря на все испытания, отец всегда сохранял оптимизм и верил в лучшее будущее. Он передал свои жизненные уроки и моральные ценности своим детям, научив нас трудолюбию и человечности.
Его история — это не просто рассказ о трудной судьбе, это пример силы духа и стойкости, которая вдохновляет нас до сих пор. Батя стал для нас не только отцом, но и истинным героем, в жизни которого переплетены любовь к родным и патриотизм к своей стране.
На фронте. Первый бой
История моего отца для меня начинается в феврале 1942 года, когда его, девятнадцатилетнего юношу, призвали в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию и направили на фронт. Это был Калининский фронт. Известные февральские сражения под Вязьмой, когда город неоднократно переходил из рук в руки — то ли пять, то ли шесть раз.
Их выпустили из состава без оружия и боеприпасов, на вооружении только у командиров были пистолеты. Это была, как я теперь понимаю, простая несогласованность. В другом месте, возможно, и были бойцы с винтовками и патронами, но здесь не было ни одного солдата. На месте выгрузили неопытных ребят и сразу же бросили на мясорубку. В то время на фронте было много дырок, которые надо было затыкать. Сколько бойцов выжило в своем первом бою, вряд ли кто-то точно знает. Но мой отец чудом остался жив. Говорят, тот, кто прошел первый бой, имел хорошие шансы выжить и дальше. И мой отец выжил.
На самом деле он не оставил мне много воспоминаний о фронтовых буднях. Лишь отдельные моменты. Фронт стал для него настоящим кошмаром, и этот кошмар длился еще три долгих года.
Однажды, зимой 42-го, ему было поручено протянуть связь от одной батареи к другой, и он в ночное время, передвигаясь на лыжах по лесу вдоль линии фронта, потерял ориентир. Он не знал, что делать дальше и просто продолжал идти, падая в снег каждый раз, когда в небо взмывала очередная немецкая осветительная ракета или начинал стучать пулемет MG-42. Тихо выл от страха, но все равно двигался вперед и, наконец, к утру вышел к соседней батарее. Там его, перепуганного ребятенка, отпаивали спиртом и чаем уже опытные артиллеристы, а днем вернули обратно на свою батарею в полуторке.
Затем он оказался в рукопашной схватке и сражался, как загнанное в угол животное, изо всех сил и всеми возможными средствами, перегрызая горло своему противнику, немецкому солдату. Зубами. Горло. После этого рассказа, когда мне было 25, я больше не задавал никаких вопросов о войне.
Рассказ однополчанина
В 1988 году к нам в гости зашел сослуживец отца, его командир отделения, сержант Кильметов. Пожилой татарин, которому было 65, продолжал говорить с акцентом, хотя всю свою жизнь проработал учителем русского языка в сельской школе. Он рассказывал о том, как мой отец чудом остался в живых, когда летом 1944 года прокладывали связь через разрушенный железнодорожный мост.
Связисты планировали спустить по проводам с моста одного из своих бойцов, перевезти его на лодке на другую сторону, а затем поднять на мост на веревке. В итоге выбор пал на самого хрупкого — на моего отца, ефрейтора Лавруся. И в тот момент, когда его уже поднимали, вниз сорвалась огромная каменная глыба, и Кильметов, будучи атеистом и татарином по крови, крестился, считая, что Пашку убило. Но, взглянув вниз, они увидели его, раскачивающегося на веревке и нецензурно ругающегося.
Причем, интересно или нет, сам отец об этой истории не знал. Как выяснилось, в тот вечер, у отца было много из чего ему не вспоминалось. Может быть, это так устроен человеческий мозг: забывать все страхи и ужасы, или же просто его сильно потрясло в декабре 1944 года.
Чудом уцелел
Это было наступление под Данцигом (Гданьск, север Польши), и отец вместе со своим подразделением шел в атаку, как вдруг под его ногами сработала мина так мощно, что Кильметов даже не стал креститься — все было предельно понятно. Отец был подброшен на шесть метров и упал на землю! Противопехотная мина. Подошвы его сапог срезало, как бритвой, не задели ноги, но покрыли их осколками, а голова была сильно травмирована. Однако он выжил.
Очнулся он ночью от того, что кто-то его тащил. Все тело болело, а голова была в состоянии полного беспорядка и не поддавалась пониманию. Кровь текла из носа и ушей. Он старался нащупать автомат, ведь без оружия нельзя, это он усвоил в первые минуты войны. Автомата не оказалось, но он услышал женский голос: «Очнулся?». «Ангел-хранитель» из медсанбата вытаскивала его на плаще-палатке, всего искалеченного и истекающего кровью. «Посмотри. Там у тебя все в порядке?», — засуетился отец и услышал: «Живой, значит, жить будешь! Целый у тебя! Слышишь, целый! Будешь еще на свадьбе веселиться и детей иметь. Слышишь, будут! Главное, доберемся до медсанбата.»
Они ползли до медсанбата, и отец снова чудом выжил. В общей сложности, он уцелел только благодаря счастливому случаю. Из 22-23-летних парней осталось всего два с половиной человека на сотню девушек того же возраста. Например, моего дядю, старшего лейтенанта Виктора Ивановича Смолькова, убили 9 апреля 1945 года под Веной. Они были с отцом друзьями.
После контузии он пролежал в госпитале до марта 1945 года, а затем ему предложили поступить в военно-политическое училище. Подумав, что война скоро закончится, а пуля не щадит, отец согласился. В июле 1945 года с новенькими лейтенантскими погонами паровоз увез его на Дальний Восток, в Советскую Гавань.
Жизнь после войны: Дальний Восток, свадьба, дети
К счастью для него, в военных действиях против японцев он не участвовал, Бог уберег. Он служил заместителем командира батареи по политической части в береговой артиллерии. Воинская часть только начала обустраиваться, и все обитали в землянках. Офицеры также жили в землянках, стреляли в наглых крыс из ТТ и резали замерзший хлеб ножовкой по металлу зимой. У веселая жизнь выдалась. А моему отцу тогда было 22 года.
В июле 1948 года он вернулся на короткий отпуск домой. Однако это было уже не село Петровка (его выселили перед испытанием первой атомной бомбы на Тоцком полигоне), а село Погромное, родное село моей мамы. В то время маме исполнилось 19, и дед Иван выбирал ей жениха.
Мама была романтично настроенной девочкой, вела жизнь, полную книжных историй, защищенная от суровой реальности отцовской любовью: «Не трогай нашу Любу!», — говорит дед бабушке Анастасии. — «Пусть учится!». И Люба училась. Вот только с точными науками у нее дела не шли. Но она закончила школу, целую десятилетку, что в то время считалось значительным успехом.
И на этом не остановилась — поступила в Оренбургский индустриальный техникум. Однако денег в семье не хватало, чтобы она могла жить в городе, а ездить на поездах приходилось «зайцем», из-за чего часто возникали проблемы. Однажды это плохо кончилось: подруга, прячась от кондуктора между вагонами, угодила под колеса. На этом ее обучение и закончилось.
И тут вернулся Павел Лаврусь. Друг Виктора. Стали старшим лейтенантом, на его груди сверкала Красная Звезда, Слава и медали. Красавец и победитель. Дед Иван, а Смольковы и Лавруся были соседями, решил, что такое богатство упускать нельзя. Изначально имел план отдать за него старшую дочь Шурку, но позже, размышляя, выбрал Любу.
Тетя Шура долго упрекала мать за это: ей в жизни не везло с мужчинами, и она считала, что Люба спустякой обманом отняла у нее мужа. Но как она могла его увезти? Отец сказал: выйдешь замуж за Павла, она и послушалась. Так и сложилась моя семья.
После короткого отпуска, во время которого прошли и сватовство, и свадьба, отец снова уехал на Дальний Восток с молодой, но постоянно плачущей женой. Спустя два года там родился мой старший брат Вячеслав, а еще через семь — средний, Виктор.
В 57 году вся семья переехала в Ломоносово под Ленинградом. К тому времени отец уже был майором. В 1961 году его уволили в связи с сокращением, проводимым при Хрущеве. Старые кадры, прошедшие всю войну, стали не нужны. И началась миграция, все заполнили ДОСААФы и школы, где становились инструкторами и преподавателями начальной военной подготовки.
Мои родители решили приблизиться к родным местам и переехали в новый город, связанный с химической промышленностью — Новокуйбышевск.
А в 1964 году я появился на свет. И это уже совершенно другая история.
Моего отца давно нет, также как и матери, и старшего брата. Сам я уже 27 лет — отец. И до сих пор помню, как ёкнуло сердце, когда однажды мой сын Станислав назвал меня «батя», как мы с легкой руки старшего брата называли своего отца.
