Летчик, Герой Советского Союза и бабушка, пережившая блокаду
В юности я не испытывала особой симпатии к Дню Победы. Каждый год 9 мая моя обожаемая бабушка — баба Зина или просто бабуля Зинуля — начинала рыдать. Как только по радио звучала песня, она уже слезилась. Передачу «Новости» объявляют о празднике, и бабушка опять в слезах. Шёл какой-то фильм по телевизору — она снова не могла сдержать слёзы. И так повторялось из года в год! Поэтому этот день вызывал у меня неприятные чувства. Мне было очень жаль бабушку, и от этого у меня самой тоже наворачивались слёзы.
Моя любимая бабушка Зина ушла из жизни, когда я была в 6-м классе. Воспоминания о ней не покинули меня, и с течением времени моя позиция по поводу Дня Победы изменилась. Я вдруг осознала, что у меня есть свои герои. Думаю, у каждого из нас они имеются. Это герои нашего времени, герои нашей жизни. Я расскажу о двух из них.
Самара, площадь Славы
Мой герой со звёздочкой: летчик, командир тяжелого бомбардировщика
Каждый год 9 мая я вместе с родителями отправлялась на центральную площадь города, чтобы наблюдать за военным парадом. Если бы мы не успевали оказаться на «живом» параде, то обязательно смотрели его по телевизору. После окончания парада к нам домой собирались все знакомые моих родителей, чтобы отпраздновать вместе.
Среди этих людей был некий человек, которого взрослые величали «нашим героем». Он получил это прозвище, так как был Героем Советского Союза. Его звали Владимир Васильевич Сапожников. Он служил военным лётчиком и удостоился звезды героя во времена Великой Отечественной войны.
На праздники Владимир Васильевич всегда надевал свою офицерскую форму полковника авиации, усыпанную наградами. Но особенно мне запомнилась звезда Героя Советского Союза. Мне несколько раз разрешали потрогать её; она была тяжёлой, холодной и мерцающей.
День Победы в доме семьи моих родителей начинался всегда одинаково. Когда все гости собирались, и стол был накрыт, мужчины проводили один и тот же ритуал. Каждый из них, чеканя шаг и наделяя свой вид торжественностью, подходил к Владимиру Васильевичу и с ироничной, но всё же праздничной интонацией докладывал ему примерно следующее:
“Товарищ Герой Советского Союза! Старший лейтенант запаса Максимов для отмечания всенародного праздника Дня Победы вместе с личным составом, в виде жены и дочери, прибыл. Разрешите начать празднование великого события!”
На что Владимир Васильевич с важным видом отвечал:
“Приступить к празднованию Дня Победы разрешаю! Вольно!”
После получения разрешения на начало застолья мужчины с улыбками садились за красиво накрытый стол.
Как только все наелись праздничными угощениями, Юлия Александровна берёт гитару, и музыка разливается по комнате. Поют как грустные, так и веселые песни: «Тёмная ночь», «Землянка», «Смуглянка», «На безымянной высоте», «Хотят ли русские войны», «День Победы».
Алкоголь делает своё дело, поднимая настроение, и пробуждает воспоминания о войне. Владимир Сапожников умел блестяще рассказывать. Он делился живыми, эмоциональными и красочными воспоминаниями о боевых буднях, используя характерные для лётчиков жесты и движения, изображая самолёты и их манёвры.
Когда-то на уроке истории мне задали задание подготовить доклад «Герой Великой Отечественной войны — герой нашего времени». В тот День Победы я пришла к друзьям родителей с чистой тетрадкой в клеточку. Прошло множество лет, и когда я уже работала учителем и была мамой двух дочерей-школьниц, мне попалась на глаза та старая тетрадь. Я начала её листать и наткнулась на отрывочные записи, сделанные детским почерком. Вот несколько из них.
Мемориал Героям Советского Союза в Самаре
Из рассказов Героя Советского Союза Владимира Сапожникова
“Оказывается, в первые дни войны наши самолёты с Лисьего Носа в Ленинградской области совершали ночные вылеты на военные объекты в Берлине и Хельсинки. Владимир Васильевич летал на тяжёлом бомбардировщике ТБ-3 и служил в авиации дальнего действия — АДД.
Полетные задания выполнялись ночью в любую погоду и длились от 5 до 8 часов, без ориентиров, только по приборам. Под фюзеляжем самолёта было пять тонн бомб, и часто пришлось летать под огнём вражеских зениток. «Мы не собирались выживать», — вспоминал Владимир Васильевич. «Поэтому и страха не было. Только злость и желание отомстить за слёзы матерей, за разрушенные города и села. Только выполнение заданий, только соблюдение приказа любой ценой».
Однажды в тёмную облачную ночь экипаж Владимира Васильевича вылетел на бомбёжку вражеского аэродрома за линией фронта. Погода ухудшалась: дождь, сильное облачение, нулевая видимость. Но цель была найдена. Противник был уверен, что советские бомбардировщики не рискнут атаковать аэродром в столь сложных условиях. Но русский самолёт появился на горизонте. Первая волна бомб рушится на головы фашистов. Затем — ещё и ещё. Немцы в замешательстве, включают поисковые прожекторы и открывают зенитный огонь. Самолёт Владимира Васильевича попадает в луч прожектора. Казалось бы, это — неминуемая гибель. Однако лётчик проявляет спокойствие, задвигает шторки и стремительно уходит в пике. Немцы радуются, думая, что самолёт сбит.
Но ничто не пропало. Самолёт снова поднимается. Экипаж по-прежнему выполняет свою работу. Однако была повреждена обшивка и мотор. Успешно приземлившись, лётчики своими силами починили самолёт и, как говорил Владимир Васильевич, «на честном слове и на одном крыле» вернулись на свой аэродром.
За этот и предыдущие боевые вылеты в самом начале войны Владимир Васильевич получил боевой орден Красной Звезды, который он особенно ценил.
Словно судьба берегла Владимира Васильевича и его экипаж, с которым он прошёл через всю войну. Ранения и контузии были, но Сапожников остался жив.
Зима 1941 года выдалась суровой. Они получили задание уничтожить переправу у хутора Вертячий на Дону, что являлось прямым путем к Сталинграду. В кабине самолёта стоял ужасный холод. Даже меховая куртка не спасала от мороза. На ногах были меховые унты, на голове — шлем с подшлемником, а на руках — меховые краги. Но ничто не согревало! И это было не самое главное. Началось обледенение самолёта. Но приказ нужно было исполнить! Самолёт пробивается через огонь зениток перед лицом смерти и наносит удар по переправе.
Лётчики в кабине самолёта всю дорогу ужасно мерзли, так как там не было отопления. Из-за холодовой аллергии Владимир Васильевич всю жизнь страдал от экземы. Кожа не восстановилась после ужасных морозов в кабине боевого самолёта».
Я могла допустить ошибки в деталях его рассказов и ошибиться в военной терминологии, записывая всё в школьной тетрадке, но я точно помню, что все свои школьные годы я отмечала День Победы рядом с человеком, на груди которого блестела звезда Героя Советского Союза.
Больше всего мне нравилось, когда 9 мая, после застолья, уже к вечеру, мы всей компанией отправлялись на набережную, чтобы посмотреть салют. Владимир Васильевич был в военной форме с медалью Героя Советского Союза. Проходившие мимо солдаты отдавали ему честь и поздравляли с Днём Победы. А я просто шла рядом, охваченная гордостью. Гордыми за всё.
Салют взрывался букетами над Волгой, а затем разлетался на множество искр, отражаясь в реке. Мои родители с друзьями отмечали много других праздников, но я всегда знала, что День Победы — это был самый важный праздник среди всех.
Мой герой без звёздочки: бабушка, пережившая блокаду
Вторым из моих героев,оборотом, героиней, была родная сестра моей бабушки, то есть моя двоюродная бабушка Евдокия Николаевна Васильева. Имя Евдокия как-то незаметно из нежного Дуня в семейных кругах стало Диной. В зависимости от степени родства её так и звали — мама Дина, тётя Дина или баба Дина. Я звал её бабушкой Динулей, а она меня — доченькой. А её сестру Зинаиду, мою самую любимую бабушку, я называла бабушка Зинуля. Так у меня по отцовской линии было две бабушки — бабушка Зинуля и бабушка Динуля.
В школьные годы я частенько навещала Санкт-Петербург, тогдашний Ленинград, где жил брат моего отца Юрий со своей семьёй. С ними жила и Евдокия Николаевна. Правда сказать, баба Дина была не слишком разговорчива о войне, но некоторые моменты оставили яркий след в моей памяти, даже без её рассказов.
После радостной встречи с ленинградскими родственниками мы с бабушкой Динулей направляемся в её комнату переодеваться. Я садилась на диван, накрытый для меня, поправляла подушку и вдруг натыкаюсь на кусочек хлеба, завернутого в салфетку, лежащий там. Я удивленно держу его, не зная, что делать, но бабушка, заметив это, вздыхает и говорит: «Доченька, положи хлеб под подушку и ложись. Пусть он там будет, мне так спокойнее». В её голосе звучала такая грусть, что я, не смея ослушаться, кладу свёрток туда, где он и был, и укладываюсь спать.
У «наших ленинградцев», как называл их мой отец и я, в квартире было много полок с книгами. Я осматривала их, рассматривая яркие корешки. Моя рука потянулась к двухтомнику Лермонтова, поэзию которого мы только что проходили в школе. Я вынимаю из плотного ряда несколько книг с золотым тиснением. Вдруг что-то падает на место книг, как будто утянуто сзади. Я поднимаю небольшой свёрток, завернутый в белую салфетку. Кажется, я уже догадываюсь, что там. Да, это хлеб, спрятанный бабушкой Динулей за стенкой книжного шкафа. Я вновь ставлю всё на место.
Мы с бабушкой Динулей возвращаемся домой после двухчасовой прогулки в парке. Настроение у нас прекрасное, болтаем обо всём. За всё время нашего разговора о войне так и не было сказано ни слова. «Возможно, она, наконец, забыла о ней», — думаю я.
Мой герой на памятной доске
Мы заходим на кухню, где уже накрыт стол для ужина. Все члены семьи собрались вместе. Вдруг бабушка Дина приостанавливается в дверном проёме, как будто погружаясь в свои мысли. Дядя Юра, сын Евдокии Николаевны, обращается к нам — «Ну что, милые девушки, давайте садиться за стол!». Евдокия Николаевна, словно проснувшись от своих размышлений, говорит: «Сейчас схожу в магазин». Никто ей не противоречит, и она уходит молча.
Дядя Юра объясняет мне: «Мама Дина постоянно бегает в магазин за хлебом, а потом прячет его в разных уголках. Не удивляйся этому, но, главное, при ней никогда не выбрасывай хлеб — это может вызвать у неё сердечные проблемы».
Я в недоумении, но без вопросов сажусь за стол. Наконец, решаюсь обратиться к дяде Юре: «На этажерке в комнате Евдокии Николаевны стоит фотография, рядом с ней лежат булочки. Это Иришка на снимке?». Дядя Юра лишь молча кивает, не предоставляя дополнительных пояснений.
Я давно знаю печальную историю трёхлетней Иришки — дочери бабушки Дины — из рассказов своего отца, брата дяди Юры. Я в курсе, что во время блокады бабушка Дина и её сын Юра пережили страшный голод, поедая столярный клей. Однако маленькая Иришка не смогла его есть и скончалась от голода на руках своей матери — моей бабушки Дины.
С моими ленинградскими родственниками мы никогда не обсуждаем эту историю. Но я знала её с детских лет. Просто знала и всё! И вот, я слышу глухой голос дяди Юры: «Да, это она». Он встаёт и направляется в комнату к матери, убирая с фотографии улыбающейся девочки несколько зачерствевших булочек. Я понимаю: вскоре бабушка Дина принесёт свежие булочки и положит их обратно, туда, где им положено быть. Я не осмеливаюсь задавать вопросы — и так всё понятно без слов.
Тем вечером мы ложимся спать в комнате бабушки. Я — на диване, она — в своей постели напротив. Сквозь сон я слышу, как бабушка подходит к фотографии на этажерке и тихо что-то шепчет. Понимаю лишь одну фразу: «Спокойной ночи, Иришка!». Не успевая ничего осознать, я погружаюсь в сон.
Спустя много лет, когда у меня рождается дочь, я даю ей имя Ирина. И сама толком не понимаю, почему. Может, всё же понимаю?!
Моя маленькая дочка уютно засыпает в своей кроватке. Я гладлю её по волосам и шепчу: «Спокойной ночи, Иришка!». Кроме того, я всегда стараюсь покупать хлеб в маленьких количествах, чтобы он не черствел в нашем доме. Поскольку с детства не могу выбрасывать недоеденный хлеб.
Вот такие два героя живут у меня в памяти. Они отделены от остальных, ведь это — герои моего времени, герои моего детства.
