Мамины записки: 1941 год, мобилизация на оборонные работы
С юных лет у меня сохранилось воспоминание о том, как мама, сдерживая слезы, часто делилась с нами переживаниями о том, через какие испытания ей пришлось пройти во время коллективизации, войны и в послевоенный период. В один из визитов на юбилей в Хабаровском крае, где она проживала с моей сестрой Розой, я заметил, что, хотя маме исполнилось 80 лет, она все еще полна жизни и оптимизма. Но стоит только коснуться темы воспоминаний, как слезы неизбежно текут, и мамина просьба «никому не достаться такого опыта» снова меня трогает. В тот момент я предложил ей: «Мама, напиши свои воспоминания и пришли их мне».
В течение почти двух лет она усердно записывала свои воспоминания и отправила мне 29 тетрадей в Туру, где я работал редактором газеты «Эвенкийская жизнь». Я обработал прочитанное, и на основе этих записей получилась небольшая самиздатовская книга в 62 страницы. В ней отражена вся простая, но сложная жизнь моей матери, и этой книгой я поздравил ее на очередной день рождения.
Мама не была героиней, она была обычным человеком, как и миллионы ее сверстниц, которую жизнь затронула множеством тяжелых испытаний и лишений. В годы войны она пережила шесть мобилизаций для оборонительных работ: валка леса, копка окопов и траншей, строительство железной дороги, плавка металла, сборка моторов для военных самолетов на Казанском авиационном заводе.
Однако длительное время ей не хотели засчитывать в трудовой стаж работу в колхозе и на мобилизационных работах. Но в конце концов справедливость восторжествовала, и мою маму официально признали ветераном Великой Отечественной войны и наградили множеством юбилейных медалей. Она не дожила немножко до 65-летия Победы и до 85-летия — ушла из жизни 20 апреля 2010 года.
Предоставляю несколько фрагментов из ее записей.
Самое раннее фото мамы — со мной и отцом, в конце 1951 года или в начале 1952, город Краснотурьинск Свердловской области.
Первая мобилизация
23 июня к нам в Старую Амзю из Мамыкова приехал офицер из военкомата, совместно с председателем провели собрание коллектива колхозников, на котором сообщили о начале войны. Офицер объявил, что привез повестки, мужчины в возрасте от 18 до 45 лет будут призваны в армию.
Кроме того, он зачитал приказ о том, что из нашей деревни 21 юноша и девушка от 16 лет направляются на оборонительные работы — строить вторую железнодорожную линию от Ульяновска в двух направлениях — к Москве и на Урал. Это необходимо для транспортировки техники и войск на фронт, а также для эвакуации раненых. Нужно сделать так, чтобы железная дорога функционировала без прерывания, и поезда не ждали, когда разъедутся встречные составы.
Также мобилизовали мужчин в возрасте 45-50 лет. Начали зачитывать списки призывников: Амирханова Майра, Баталова Асыльбикя, Гатина Райса. Когда прозвучало мое имя, мама и папа воскликнули: «Как Райса, она же еще совсем девочка, ей нет 16». «Через месяц исполнится», — ответил военный начальник. — «Поэтому также попадает на оборонительные работы. А кто будет пытаться скрыться от призыва, тот будет считаться дезертиром и получит срок от 5 до 7 лет». На площади, где проходило собрание, раздался плач. Да, я была еще совсем юной, но хорошо понимала, что с началом войны детство мое закончилось, как и у всех моих сверстниц.
После собрания люди разошлись по домам, многие готовились к дальнему пути. Папа предложил разобрать старый дом на дрова, пока он дома, иначе, не дай Бог, его тоже призовут. А дров может хватить на три года.
Мама отнеслась к этому с ужасом: «Неужели война будет длиться так долго?» — и заплакала. Папа старался ее успокоить. А 27 июня 1941 года бригадир принес мне повестку и сообщил, что завтра до обеда нужно явиться в Мамыково на военную комиссию. В тот же день повестки получили мои сестры Гаршия, Гульжамал и Минжамал.
Мама собрала вещи в дорогу, я только успела выпить чашку чая, как к нашему дому подъехала машина с крытым кузовом. Я попрощалась с родными (папа не был дома, работал на мельнице), схватила сумку с продуктами, села в кузов, и мы тронулись к конторе.
Уже на месте было много людей, и папа подъехал на велосипеде с мельницы, чтобы меня проводить. Все, кто подлежал призыву, 21 человек, забрались в кузов, и машина отправилась. Комиссию проходили в районной больнице, всех признали годными. Офицер, который нас сопровождал, сообщил, что в тот же день нас отвезут назад, дадут два дня на сборы и проводы, а затем снова в путь — теперь уже в Нурлат, на поезд, который отправит нас в Ульяновск.
Строим железную дорогу
Поезд доставил нас в Ульяновск, где нас пересадили на большие военные машины (среди нас было много девушек и юношей из других регионов), по 50 человек в каждую, и увезли куда-то в глушь. Высадили нас на краю ржаного поля. В округе стояли множество больших палаток, в каждой находилось по 35 деревянных коек с соломенными матрасами, ватными подушками и синими одеялами.
Каждый занял свое место, нас познакомили с начальством. Группу, в которой была я (в основном все девочки-татарки из двух деревень), возглавлял мужчина лет сорока. Он зачитал наш список — так мы познакомились. Себя он представил как Иван Григорьевич. Поскольку лишь я неплохо говорила по-русски в нашей группе, меня назначили его переводчиком, и он отдавал все указания через меня.
Сразу же после обеда нас повезли от лагеря на 10 километров. Там нам выдали лопаты и обучили, как готовить насыпь под железнодорожное полотно — мы становились с обеих сторон от четко обозначенной линии, копали кювет и бросали землю в середину, а затем разравнивали с помощью ручного катка. На насыпь насыпали щебень и утрамбовывали катками.
Позже укладывали шпалы — по двое мы поднимали каждый конец тяжелого и вонючего бруса, от запаха которого кружилась голова, и несли на веревках на путь, размещая на строго отмеренном расстоянии. Иван Григорьевич назначил меня звеньевой (ведь и в колхозе я была звеньевой). Я вела учет в тетради, сколько работы мы сделали за день.
Вечером, перед отправлением на ужин, Григорьевич сделал запись для отчета о том, сколько пути мы проложили. В итоге, за один рабочий день наше звено из 37 человек (28 девушек и 9 парней) подготовило 21 метр полотна. А таких звеньев было очень много, всего около 800 человек — как наши, так и с московской стороны. Дорогу от Ульяновска строили татары, а с Москвы — русские.
Иван Григорьевич похвалил нас за отличную работу. Но мы очень устали, практически валясь с ног. Нас доставили обратно в наши палатки, мы поужинали в столовой и легли спать. Некоторые девочки жаловались, что такая работа — настоящая каторга, лучше сбежать. Я напомнила, что за это могут и посадить. Однако через три дня, 30 июля, мы заметили пропажу пяти девочек из нашего и соседнего деревень. Одной было 19, другой 17, и еще троим по 16 лет. Иван Григорьевич на завтраке заметил, что мы за столом не в полном составе, и начал спрашивать, кого не хватает, почему. Девочки тут же были объявлены в розыск.
Прошло два месяца, за это время в сторону Москвы было построено 200 километров дороги, и к этому времени мы узнали, что сбежавших девочек поймали где-то под Ульяновском, судили и назначили по одному году. Но в тюрьме они только ночевали, а целый день работали под охраной на самых тяжелых работах. Иван Григорьевич узнавал о них и делился с нами, что они всё время плачут и просят вернуться к нам.
Я сама расплакалась, когда узнала о том, в каком положении оказались наши девочки. Иван Григорьевич сказал, что можем попробовать помочь, если составим заявление с просьбой освободить их под нашу ответственность. У нас получилось, и девочек привезли под конвоем из Ульяновска к нам. Мы обняли, поцеловали их и плакали от счастья. А затем снова окунулись в работу и старались, чтобы это всё скорее закончилось.
24 августа 1941 года я запомню на всю жизнь — в этот день два конца железной дороги соединились, и нашему звену вручили красный флажок как передовому. Мы не только первыми закончили свой участок, но еще помогли уложить шпалы на участке в полтора километра тем, кто прокладывал линию со стороны Москвы.
В итоге наше звено выполнило более плана — 13,5 километров железнодорожного полотна. Вечером состоялось торжественное собрание, лучших наградили премиями и подарками и вручили дорожные билеты. Вызывали звеньевых по алфавиту: первую назвали Асылханову, затем Булатову, Валиулину, и, наконец, я услышала свое имя: «Гатина Райса Каримовна». Мне вручили конверт с деньгами — в нем было 100 рублей, платок и шоколадка.
Домой, но ненадолго
В полночь за нами подъехали машины, мы собрали свои вещи и поехали в Ульяновск. Путь занял почти 200 километров, потом мы пересели на поезд, который довез нас в Нурлат. В Нурлате нас уже встречали родственники и родители. За мной приехал папа. Мы пересели в машины и отправились в родное село.
Когда мы подъезжали к Старой Амзе, все от радости закричали и запели — так соскучились по дому. Мама уже приготовила баню, я освежилась, и мы уселись за стол: родители начали расспрашивать, как там было и что. Я подробно рассказала, они только удивлялись, как мы, совсем еще дети, справлялись с такой тяжелой работой и даже перевыполняли планы. Я пояснила, что колхозный быт приучил нас не бояться трудностей. К тому же наша работа была необходима для поддержки фронта.
Я всего два дня отдохнула, как тут приходит бригадир и говорит: «Надо картошку полоть. Пока вас, молодежи, не было, некому было полоть, вся заросла, потом ее выкапывать будет невозможно». Я собрала девочек, и мы пошли в поле. Трава уже старая, стебли как деревянные, и тяпки быстро затирались, приходилось часто их точить. Этим занимался мой младший брат Акрам, за это он каждый день получал по два трудодня.
Только мы закончили прополку картофеля, как нас сразу же отправили на сбор сахарной свеклы. Две недели мы трудились, выдергивая свеклу, и вот подошло время собирать картошку, а после первых холодов — капусту. Затем на складах нужно было перебрать зерно, чтобы оно не испортилось, а также заботиться о телятах. Мужчины в деревне почти не остались, и все приходилось делать за нескольких человек.
Отец работал не только на мельнице, но и оказывал помощь на ферме: привозил корма и вывозил навоз. Все новости о войне мы узнавали из радио (эти приемники установили бесплатно в каждом доме сразу, как началась война) и на общинных собраниях. Однажды дядя Паша, который также трудился на ферме, приехал из конторы с известием, что, похоже, нам, девушкам, снова предстоит готовиться к дороге. Из Казани пришел указ: мобилизовать женщин в возрасте от 16 до 40 лет для работы по копке окопов и траншей, по 35 человек из каждой деревни. Как только Волга покроется льдом, нас отправят на 300 километров от Казани для выполнения оборонительных работ. В домах снова раздались крики и плач: «Что это за безобразие, кто зимой будет копать окопы?».
На следующий день я получила повестку на окопные работы, и вместе со мной такие же уведомления получили еще 25 человек из Старой Амзи. Спустя день за нами пришла машина. Сборы были недолгими, и 5 ноября 1941 года мы снова оказались в пути.
